— И вот еще о чем напишите, — наставлял меня Пазухин, поправляя пенсне на мясистом седловатом носу. — Полоса выигрышей для игрока — всегда временная, наступит пора, начнется полоса проигрышей, и все его забудут... а честного неудачника, может быть, кто-нибудь и помянет добрым словом.
Слава Арцыбашева действительно не только померкла, но и следа не оставила в литературе, а писателя Пазухина следует помянуть добрым словом хотя бы потому, что имя Пазухина может служить собирательным для множества российских литераторов прошлого, которых тяготы жизни увели в сторону от большой дороги литературы. По своим способностям многие из них, наверно, могли бы добиться большего, но торгаши, вроде издателя «Московского листка» Пастухова, покупали на корню дарование писателя и превращали дарование это в подсолнечную шелуху, если писатель был слаб и не умел выбиться.
Алексей Михайлович Пазухин дружил с одним из писателей почти одинаковой с ним судьбы, Евгением Николаевичем Опочининым. В букинистических магазинах, и то случайно, отыщешь ныне книги этих писателей: писатели эти исчезли вместе с сошедшим поколением читателей.
Между Пазухиным и Опочининым всегда шла приятельская глухая тяжба по самым незначительным поводам: они дружили и ворчали друг на друга. Старики покровительствовали мне, тогда начинающему литератору, напечатавшему лишь несколько своих первых рассказов. Однажды они прихватили меня с собой в маленький, популярный в ту пору актерский ресторанчик на Петровке, особенно оживленный в дни великого поста, когда антрепренеры составляли труппы и тут же в ресторане подписывались ангажементы.
Оба старых писателя сели не спеша за столик, поизучали меню, посовешались друг с другом как испытанные знатоки и заказали для начала раковый суп. Разговорчивый Пазухин, в ожидании пока подадут обед, решил посвятить меня в некоторые грустные и полные горькой иронии обстоятельства жизни писателя.
— Вот вам случай из жизни писателя, — сказал Пазухин поучающе. — Запомните да намотайте на ус. Печатал я как-то в «Московском листке» очередной роман фельетонами: каждый день продолжение, а гонорар — три копейки строка. И горько и совестно, да ничего не поделаешь: дочки растут, кормить их нужно. Приношу я раз в редакцию очередное продолжение, а мне вдруг Пастухов говорит: «Опоздали, батенька. Кончен ваш роман. Вы разве сегодняшний номер не видели?» Разворачивает газету, а в ней под продолжением, которое я сдал накануне, черта и внизу строка: «А потом они все умерли. Конец». Пастухов увидел, что я побледнел, наверно, и стал успокаивать: «Не огорчайтесь, батенька, уж очень вы растянули ваш роман. А так аккуратно получилось: умерли все герои — и конец, и роман естественно кончился».
— Поняли? — спросил Пазухин. — Умерли — и говорить больше не о чем.
Не знаю, придумал ли он эту историю, но Пазухин почти расстроился, как бы заново переживая давнюю обиду. Он еще минуту задумчиво помолчал, потом придвинул к себе поданную тем временем миску с супом. Несколько раз проведя половником, он не обнаружил в супе ни единого рака.
— Так, — сказал он, негодующе глядя на невинно похлебывающего суп Опочинина, — как обычно, всех раков выудил.
— А вы поменьше разглагольствуйте, — посоветовал Опочинин. — В ресторане, как и в литературе, нужно не болтать, а действовать. А раки превосходные были, с фаршированными шейками, — добавил он, показывая на груду красной скорлупы.
Опочинин в жизни был практичнее Пазухина. Он собрал множество музейных раритетов и писательских автографов, которые поддерживали его в трудные годы. Пазухин был человеком непрактичным, верил в людей, и закат его был гораздо более горьким и трагическим.
У меня сохранилось несколько писем Пазухина, написанных в первые годы революции, когда его романы с продолжениями стали никому не нужны, а невежественные стяжатели, привыкшие десятилетиями эксплуатировать писателей, были выбиты из своих издательских кресел.
«Получил вчера Вашу милую книжку и обрадован был до бесконечности тем, что Вы вспомнили меня, больного, всеми забытого, тоскующего, тоскующего целые дни, а главное — бесконечные страшные ночи, в которые я не сплю, ожидая рассвета, скрипя зубами порою от боли, которая при моей невралгии иногда невыносима. Собственно, что я Вам? Больной «сочинитель», поставщик фельетонных романов, на которые любое литературное ничтожество смотрит много-много что с презрительным снисхождением... Пишу Вам лежа, страшно неудобно, да и устаю, а написать хочется. Хотелось бы и побеседовать, да не знаю — как. Ох, как порою скучно, милый мой... И тяжело еще: надо два раза в неделю диктовать роман, лежа, страдая, порою корчась от боли, а уж от тоски и горя — всегда! Вот уж кровью пишу свои романы по 7 к. со строки!..»