Он как бы прощупывает пристальным взглядом это новое поколение литераторов, на долю которых выпало не только изобличать неправедность старого строя, как в совершенстве делала это вся передовая русская литература в прошлом, но и отразить эпоху, величественную по масштабам, невиданную по размаху, эпоху созидания нового мира.
— Попросите его, пусть он расскажет, как стал литератором, какое получил образование, какими занимался профессиями, — просит он собеседника, указывая на писателя, привлекшего его внимание.
Он выслушивает вдумчиво, слегка склонив голову набок, похожий на врача, который на основании всех данных должен поставить диагноз. У Роллана тонкие, с длинными пальцами руки музыканта. Музыка — составная часть его познавания мира. Его «Очарованная душа» может служить дополнением к его исследованию о Бетховене, так же как музыкальные работы Роллана как бы вытекают из его деятельности писателя. Он чутко слушает мир. Он один из первых услышал правду русской революции и мужественно приветствовал Советскую Россию, сделавшуюся, по его определению, меченосцем и крестоносцем великой революции.
— Я завидую русским писателям, — сказал он, когда все вокруг уже начали расходиться. — Они счастливо сочетают в себе и наследников великой русской литературы прошлого и открывателей новых земель... а великие земли предстоит им открыть! — Его прекрасные, прозрачные глаза становятся задумчивыми. — То, что сделал для человечества, например, Лев Толстой, может быть уподоблено открытию нового материка, с народами, населяющими его, с их делами и чувствами... и музыкой, — добавляет Роллан.
Музыка русской революции... он один из первых внял ее потрясающей патетике, и его музыкальная очарованная душа не раз возврашалась к ней, как к великому голосу новой эпохи.
В саду уже стоял вечер, и Роллан зябко передернул плечами под накинутым пледом.
— Скажите им всем, — произнес он вдруг, и его лицо в эту минуту стало просветленным и сосредоточенно-нежным, — что вам, советским писателям, надлежит совершить великое дело: запечатлеть в своих книгах преображение России — надежды всего человечества.
Он так и остался стоять на балконе, высокий, просветленный и как бы слушающий мир, величественная музыка которого для него особенно звучала в России.
НЕКСЕ
Во внешнем облике Нексе было нечто от тех великих скандинавов, облик которых с детства запечатлелся в нашем сознании: он был похож и на Ибсена и на Бьернстьерне-Бьернсона. Его огромный лоб обрамляли — иначе и не скажешь — седые вздыбленные волосы, и не было, вероятно, ни одного человека, который, взглянув на Нексе, не предположил бы в нем мыслителя или писателя.
В удивительной гармонии с этой внешностью было и внутреннее существо Нексе. В датской литературе на протяжении десятилетий он был глашатаем общественной правды. Норвежский писатель Нурдаль Григ сказал мне как-то:
— У нас, норвежцев, есть хорошие писатели, но у нас нет писателя-трибуна. В этом отношении датской литературе больше повезло.
Он имел в виду Мартина Андерсена-Нексе.
Нексе приезжал не раз в Советский Союз — приезжал с женой, приезжал с детьми. Мне приходилось видеть его в момент приезда. Лицо его светилось, он готов был каждого ребенка взять на руки, приветствуя все новое, молодое, поднимающееся, всегда пленявшее его в нашей стране. И в то же время слово едкого осуждения всего отжившего, мелкособственнического, филистерского — что он так ощущал в буржуазной части датского общества — было на его устах. Вместе с тем все связанное с родным народом, с его судьбами было ему не только дорого, но и являлось основой его жизни. Он был народным писателем в самом высоком смысле этого слова, и демократическая часть датского общества считала его выразителем своих заветных чаяний.
Однажды вечером, за ужином, устроенным в честь Нексе одним из писателей, Нексе, чуть размягченный домашней обстановкой, дружеством окружавших его людей, сказал:
— Я чувствую себя у вас так же дома, как и в родной Дании. Правда, я никогда не могу забыть, как на протяжении десятилетий меня травила буржуазная пресса... как она пыталась сломить меня. Но на моей стороне неизменно был народ, и это облегчало для меня любое испытание. В вашей стране писатель всегда чувствует поддержку народа, если он только близок ему в своих книгах.
К семидесятипятилетию Нексе многие приветствовали его. В одной из датских газет было напечатано и мое приветствие. Некоторое время спустя я получил воздушной почтой из Копенгагена письмо от Нексе. Это письмо в такой степени выражает существо Нексе, что хочется привести его почти целиком (обращение на «ты» было отеческим):