«Уже довольно давно ты послал мне хороший товарищеский привет, и только теперь я собрался, наконец, послать благодарность и ответный привет. Так бывает всегда, когда становишься стар и к тому же много дел вокруг... У вас ведь дел до чрезвычайности много, и вы делаете эти дела. Хватает работы и у нас, но ее не делают. Мы живем в пограничной полосе как по времени, так и по территории, и это мало уютно. Как жители, сжатые границами, мы посажены между двух стульев... Месяц назад я послал в Москву второй том «Мортена Красного» под названием «Потерянное поколение» и заинтересован: как-то книга понравится русским читателям? Теперь я продолжаю понемногу работу над третьим томом. У нас пасмурно, серо и неприглядно. Зимняя погода тяжело гнетет, а еще больше гнетет политическая атмосфера. Но близится Новый год, и он принесет, надо надеяться, новое и в духовном смысле».
МАРТИН АНДЕРСЕН-НЕКСЕ
Это письмо написано семидесятипятилетним стариком, неутомимо творчески работавшим, и в каждой строке можно почувствовать, как угнетал его отравленный воздух политической жизни родной страны и как великие озарения жизни в Советском Союзе стояли перед его взором. В Дании было пасмурно и неуютно, но он трудился, он писал свои книги, его любил датский простой народ, он был великим его сыном.
Я ощущаю встречи с Нексе как хороший дар своей судьбе: мне привелось увидеть вблизи человека, который с конца девяностых годов через всю первую половину ХХ века неутомимо вел свой корабль среди шхер угнетавшей его и ненавидимой им буржуазной жизни, среди тысяч отмелей и подводных камней и который не только правил на огни маяков, но зажигал и свои огни. По этим огням пойдет молодая датская литература, ибо это огни призыва и мужества. И можно сказать, что Нексе выстоял трудовую вахту, создав целую эпопею из своей жизни и показав образцовый пример неутомимой и верной — на протяжении многих десятилетий — службы народу.
В последний раз я встретился с Нексе на пушкинских торжествах в Москве. Он стоял возле памятника Пушкину со шляпой в руке, обращая на себя внимание всех своей внешностью. Я подошел к нему в ту минуту, когда его пригласили подняться на трибуну перед началом митинга.
— Когда стоишь внизу, то чувствуешь себя ближе к народу, — сказал он мне, уверенный, что никто не может принять его отказ за рисовку. Нет, рисоваться он не умел, а быть близким к народу не только хотел, но это было основой его жизни. — Кстати, — добавил он тут же, — трибуна не всегда означает для писателя высоту... чем писатель прочнее стоит на земле, тем он выше.
Нексе прочно стоял на земле, хорошо отличая, что́ за расцвет жизни и что́ против него; это и было основной темой его книг, посвященных простым людям родной ему Дании.
СТЕФАН ЦВЕЙГ
Цвейг вызвал меня телеграммой. Было портовое дождливое утро, когда приехал я в Гамбург. На пузырящейся от дождя воде Внутреннего Альстера вдоль Альстердама плавали мокрые белые лебеди. Цвейг жил на маленькой улочке где-то возле Гольстенваль-Ринга. Он жил один в большом Гамбурге. Он любил писать свои книги в чужих, незнакомых городах: слишком много людей знали его в Вене и Зальцбурге. Здесь, в квартирке какой-то вдовы, сдавшей ему на месяц жилище со всей обстановкой, его не знал никто.
Цвейг писал в Гамбурге «Марию Антуанетту» — очередной психологический портрет одной из сложных исторических фигур. Пытливый мастер, приглядывался он к психологическим противоречиям различных характеров, воссоздавая облик людей, отделенных столетиями: Мария Антуанетта или Эразм Роттердамский, утонченная Марселина Деборд-Вальмор или неутомимый искательский дух Магеллана. Великие спутники были для него как комнатные сожители; он знал их жизнь в подробностях. Он, как врач, определял их недуги и психические повреждения. Одна из его книг — о Ницше, Клейсте и Гельдерлине — так и называется «Борьба с безумием».
В этом мире психологических наблюдений Цвейг был дома: это была его жизнь. Он собирал автографы — рукописи выдающихся или знаменитых людей; в его собрании была партитура Бетховена. Ему нужен был почерк людей, их словесные поправки и искания слова — в этом тоже был ключ для разгадки их личности.
Цвейг работал днем при глухих, отодвигающих день шторах, лежа в постели, при свете настольной лампочки. Он писал свои книги карандашом. Он встретил гостя в ночной пижаме и утренних туфлях. Рукопись с недописанной карандашной строкой осталась лежать на подушке. Ни один из докучливых журналистов не знал, что Цвейг сейчас в Гамбурге. Ему нравилась эта незаметная жизнь, в затерянной квартирке какой-то вдовы, среди чужих вещей нехитрого мещанского обихода. Я сразу после простора дождливого утреннего Гамбурга попал в тишину глухой, темной квартиры. Цвейг стал одеваться. Полчаса спустя он был уже выбрит, волосы его были лаково притерты, черные усы аккуратно подстрижены. Он походил на доктора, может быть, на делового человека и меньше всего на писателя. Только в его умных темных глазах была глубина и та лирическая теплота, которая сразу определяла натуру художника.