Цвейг был рад, что ему помешали работать. Мы познакомились с ним в Москве, куда приезжал он на толстовские торжества. В Ясной Поляне этот человек, привыкший к европейскому порядку жизни и удобствам, долго стоял в низкой сводчатой комнате, где Толстой писал «Войну и мир».
— В такой комнате мог работать именно гений, — сказал он, обращенный к новому образу Толстого, возникшему для него в этом наглядном мире толстовского уклада жизни.
Казалось, какие-то поправки к «Трем певцам своей жизни» возникли для него тогда в яснополянской усадьбе, где жил один из самых близких ему спутников.
Мы вышли из дома и пошли под зонтом по улицам Гамбурга. Прекрасны большие, особенно портовые, города в дождливые дни; в непогоде было дыхание Северного моря. Я спросил у Цвейга, почему он, автор умных и тонких новелл, ушел в последние годы в мир жизнеописаний. Цвейг задумался.
— История жизни выдающихся людей — это история сложных душевных конструкций... в конце концов, история Франции девятнадцатого века без разгадки таких личностей, как Фуше или Тьер, была бы неполной. Меня интересуют пути, по которым шли те или иные люди, создавая гениальные ценности, вроде Стендаля или Толстого, или поражая мир преступлениями, вроде Фуше. Но роман я напишу... нет, конечно, роман я напишу.
И Цвейг рассказал содержание романа, который он задумал. Это должен был быть роман о судьбе молодой девушки после первой мировой войны. Война глубоко потрясла, оставила неизгладимый след в легко ранимой душе Цвейга. У него есть рассказ о человеке, который бежал от войны в нейтральную Швейцарию, но война настигла его и здесь; Цвейг писал этот рассказ почти с ощутимым для читателя ужасом. Он был великодушным человеком в самом широком смысле этого слова. Он делал множество добрых дел, стараясь остаться при этом в тени. Он безыменно помогал десяткам людей, посылая им деньги и никогда не обнаруживая, кто эти деньги послал. Он неизменно возмущался человеческой алчностью или жестокостью.
Мы шли под дождем по широким улицам Гамбурга. Цвейг бережно, забывая о себе, держал зонт надо мной. Он вел меня обедать в какой-то самый старинный и дорогой ресторан.
— Мне нравится, — сказал он, когда мы сели в старом зале с портретами Мольтке и Бисмарка и чуть ли не с газовыми рожками конца прошлого столетия, — сидеть рядом с богатыми людьми, которые, судя по тому, что я здесь, предполагают, что я тоже богат... а я плюю на все богатства. Приятно поражать их, заказывая самые дорогие блюда, которые они из скупости ни разу в своей жизни не пробовали.
И Цвейг, внутренне довольный, заказал какой-то необычайный суп из черепахи и после обеда потребовал особенный кофе, для приготовления которого была привезена на тележке целая химическая фабрика из колб и перегонных трубок. Его необыкновенно занимало, как капля за каплей натекал кофе из перегонной трубки в чашку и как богатые ганзейские люди с неодобрением косились на его прихоть.
СТЕФАН ЦВЕЙГ
Он был застенчив, строг к себе и скромен. Его книги переводились на все языки, у него был достаток, но достаток этот служил для него только источником добрых дел, которые мог он делать, и возможностью жить независимой жизнью, ни для кого не поступаясь своими нравственными принципами.
— Самым большим впечатлением, которое останется для меня на всю жизнь, была поездка в Советский Союз, — сказал он, отпивая свой чернейший, накапавший наконец в чашку кофе. — Я знал русских по их прекраснейшей литературе, но теперь я воочию увидел, какой народ русские... какой народ! — повторил он задумчиво. — Конечно, именно они призваны обновить и освежить мир... и они это сделают, я в этом уверен. Вот поэтому, когда совершаются такие великие события в истории, не хочется выдумывать в искусстве. — Он возвратился к прерванному разговору о романе: — А эта девушка была бы все-таки выдумкой.