Это — «Пер Гюнт».
— Но уже поднимается молодая Норвегия, — говорит Григ. — Будущее за ней... это люди с гордой поступью. Они идут по земле, а не топчут ее без пользы.
Встречаются люди, нравственный облик которых как-то необыкновенно законченно являет собой совесть целого поколения, разумеется, в лучших, передовых его образцах. Узнав Грига лично, я так и воспринял его духовное существо: он представлял собой именно лучшего, передового человека современного Запада, и это первое впечатление с удивительной силой подтвердилось всей дальнейшей судьбой Грига.
Мы хорошо помним тот чудовищный сумрак средневековья, который разлился почти над всей Западной Европой во времена гитлеровского нашествия. Единственно, чего фашизм не смог смять и уничтожить, — это волю народов к свободе. Григ был в числе тех мужественных сынов непокоренной Норвегии, которые во времена унижения норвежского народа возглавляли его борьбу против тирании фашизма, и одна из заглавных страниц новой истории Норвегии написана именно им, человеком таланта, воли и мужества. Несколько лет спустя после разговора, который вели мы в Москве, Григ принял участие в налете бомбардировщиков на фашистский Берлин. Родная ему Норвегия была захвачена немцами, Советский Союз, ставший частью его существа, подвергся их нападению, — Григ мог быть только на линии огня. Капитан норвежской армии, он летел над темным Берлином, чтобы живое ощущение возмездия наполнило новой силой перо в его руке.
НУРДАЛЬ ГРИГ
Он не вернулся из этого налета на Берлин: он погиб. В Норвегии, той, какую он любил и за которую боролся, имя Нурдаля Грига не будет забыто. В подполье читали его стихи, возвещавшие близкое освобождение Норвегии. Лофотенские рыбаки вступали в партизанские отряды на далеком норвежском севере, как призывал к этому Григ. В предсмертной книге своей прозы Григ пишет, как он, писатель, спас двести сорок миллионов норвежских крон — золотой запас страны — для дела борьбы за свободу Норвегии.
«Я не верю, чтобы еще у моей колыбели было предсказано, что я буду спасать сокровища, накопленные в течение столетий, многие тонны золотых крон, золотых франков и тяжелых далеров Марии-Терезы. Но у нашего груза была своя таинственная жизнь. Это был залог свободной Норвегии, и он потаенно лежал в нашем сознании; это была возможность купить оружие, создавать войска и очистить страну от всей той грязи, которой покрыл ее захват чужеземцами».
На одном из кладбищ неподалеку от Берлина была обнаружена могила погибшего во время воздушного налета на Берлин 3 декабря 1943 года одного из замечательных писателей Норвегии — Нурдаля Грига. Его прах должны были перенести из Германии в норвежский пантеон и похоронить рядом с Бьернстьерне-Бьернсоном и Ибсеном. Григ погиб на сорок втором году своей жизни, когда обычно только начинается зрелость писателя. «Как поэт и человек, он является центральной фигурой в норвежской жизни, более того — символом», — писал о нем один из прогрессивных норвежских критиков.
Общение с Григом никогда не было обычным в том смысле, что с ним приятно было встретиться и побеседовать. Люди при встречах беседуют о многом, но Григ меньше всего говорил о будничных делах, его волновали большие вопросы.
Как-то, сидя на балконе моей комнаты и глядя на распускающиеся деревья в соседнем саду, он сказал:
— Во всем мире в эту пору распускаются деревья, но странное дело — в Москве это особенно чувствуешь... вероятно, потому, что вся жизнь современной России — это расцвет. Расцветающие деревья у вас необыкновенно символичны.
Григ прожил горестно мало, но существуют писательские судьбы, которые, подобно ракете, молниеносно прочерчивают небо, и какой след оставляют они, какие мысли пробуждают они, какие силы поднимают они к действию!
Вспоминая московские встречи, прекрасное лицо Грига, его страстное обращение к нашей стране, возглашенную ей здравицу, я утешаю себя тем, что гибель Грига находится в гармонии с его благородной, мужественной жизнью. А все, что связано с жизнью, никогда не может погибнуть.
ЖАН-РИШАР БЛОК
Жан-Ришар Блок пережил одну из величайших трагедий, какие могут выпасть на долю человека: двое его детей погибли за освобождение Франции, его восьмидесятичетырехлетняя мать была замучена в фашистском лагере. Но я никогда не слышал ни одного подавленного вздоха этого хрупкого на вид человека, ни одного горького сетования на судьбу.
Блок был известным французским писателем, но ни тени тщеславия или самоуверенности не было ни во внешнем его облике, ни в его существе. В номере московской гостиницы, где в годы войны Блок жил, все дышало трудом, хотя Блок находился не в родной стране и привычные условия его писательской жизни были нарушены. Но Франция была оккупирована, по парижским улицам маршировали немецкие солдаты, и голос Блока — то по радио, то в статьях, то в листовках — звучал в подпольной и партизанской Франции для тысяч людей, презирающих опасность и даже смерть.