Пятого октября 1953 года телеграфное агентство Демократической Германии сообщило о том, что скончался известный немецкий поэт и писатель Фридрих Вольф; похороны его были всенародными.
«Смерть, ребята, неужели вы не понимаете этого... смерть — наш лучший барабанщик!» — эти заключительные строки одной из драм Фридриха Вольфа, перекликаясь со словами Гейне о том, что назначение барабанщика — пробуждать спящих от сна, — эти строки могут служить эпитафией автору: и жизнь и смерть Фридриха Вольфа были полны призыва к действию.
Придет время, когда сама судьба Фридриха Вольфа станет темой исторической драмы о национальном герое в одну из наиболее критических эпох Германии, и драма эта будет пробуждать совесть народа, как будил совесть народа всей своей жизнью и деятельностью Вольф.
В ДОМЕ ФЛОБЕРА
Он жил здесь, великий труженик. Он любил этот берег Сены, домик на ее берегу, захолустье Круассе, провинциальный Руан. Старая Нормандия в изобилии поставляла ему всех этих аптекарей, ветеринарных врачей и оскудевших дворян, которые стали впоследствии его героями.
«Если ты вернешься сюда только через десять лет, ты найдешь меня, без сомнения, за моим столом, в той же позе, склоненным над той же книгой, поджаривающим ляжки в моем кресле и курящим трубочку, как всегда».
Это выцветшее письмо к Эрнесту Шевалье пополняет обильное собрание писем Флобера. Прошло не десять, а несколько десятков лет, кожаное кресло с высокой стеганой спинкой хранится в павильоне, единственно уцелевшем на месте старой усадьбы в Круассе.
«Внизу, у реки, более тихой, чем прославленной, где-то у меня есть белый домик, наглухо закрытый теперь, когда я там уже не живу... Я оставил большую стену, покрытую розами, и павильон на берегу реки. Куст жимолости цветет снаружи, на железном балконе. В час утра, в июле, под ясной луной, хорошо прийти сюда удить рыбу».
Павильон на этом берегу уцелел. Уцелел десяток деревьев той старинной липовой аллеи, по которой приходил сюда от дома Флобер. Только река стала не той, и не тот стал Руан. Бедной мадам Бовари незачем дожидаться дилижанса и мечтать в провинциальной глуши о далеком и великолепном Париже. Автобусы прозаически идут из Руана в Париж и из Парижа в Руан. Сена давно углублена до Руана, и большие пароходы приходят в его порт. Сотни портовых сооружений, подъемных кранов, бензиновых и нефтяных хранилищ возведены на берегу, где некогда с удочкой в час утра, при луне, любил удить рыбу Флобер.
Его кабинет с рукописями, книгами, креслом, в котором писатель «поджаривал ляжки», уцелел только на рисунке Рошфора. Той Франции, которую живописал Флобер, давно уже нет, в другой век вошла она со своей тревожной историей, но на многие десятилетия запечатлевает великий писатель человеческие характеры в их преемственной связи...
В Вувре, на берегу Луары, в одной из самых солнечных, богатых виноградом и вином долин Франции, стоит памятник с надписью «Знаменитый Годиссар», сооруженный в честь одного из персонажей Бальзака. Во фраке, с цепочкой, украшенной медальоном, через грудь, с поднятой рукой рассказчика, стоит этот бронзовый предок современных Годиссаров, которые не перевелись и до сих пор во Франции... Печальная история мадам Бовари и поныне волнует читателя, как волнует его и судьба Евгении Гранде: подлинное искусство всегда побеждает время.
Вещи обступают посетителя маленького павильона на берегу Сены. По ним познаешь провинциальный быт прошлого века и уединенную жизнь писателя. Чернильница в виде лягушки, в рот которой обмакивал гусиные перья Флобер; маленькие трубочки, которые он постоянно курил; афиша с объявлением о первом представлении «Саламбо»; волосы Флобера, которые сберег Анри де Ренье; чучело попугая, служившее Флоберу моделью для «Простого сердца», и синие листки писем, на которых уже выцвели чернила.
Но не отдалено, а лишь приближено временем искусство Флобера, сумевшего силой своего таланта сделать героев девятнадцатого века живыми нашими современниками. Обращаясь к великим прозаикам Франции, всегда в первую очередь думаешь о Флобере. Он дополнил «Человеческую комедию» Бальзака, показав в своих романах не только историю нравов современной ему Франции, но и с замечательной силой насытив эту историю плотью и кровью человеческих характеров. К источнику чистой речи Флобера припадет еще не одно поколение, принося свою благодарность великому труженику и искателю Слова.