Он прожил трудную жизнь, и только в поздние годы она улыбнулась ему. Слава пришла сразу — шумно, ее было много, ее не мог вместить его скромный дом, и слава эта была всенародная. Имя автора «Цусимы» знали всюду, на любом корабле, на любом заводе; он везде появлялся как давно желанный гость. Успех его книги был в ее народности, простоте, документальности: старшее поколение вспоминало, молодое — узнавало. Но слава не закружила его, порядка жизни Силыча она не нарушила. Он остался таким же — с привычками старого матроса, ходоком, охотником. Только двери его дома распахнулись шире, впуская еще большее число друзей и товарищей.
Весеннее утро холодное, нужно терпение, но сейчас на поляне перед нами должно совершиться чудо: уже видно, как с дерева на дерево перелетают, подлетая все ближе, тяжелые черные тетерева. Уже во всех концах леса начинается волшебная музыка токования, песня весны — и, страстный охотник, Силыч заворожен в своем шалашике. Вот к чучелу выставленной им тетерки широким полетом сверху спускается большой тетерев, но выстрела из шалашика не последовало, Силыч его не убил. Позднее, чуть конфузясь, он признался мне:
— Жалко было убивать. Я прицелился было, да вижу, как он крылья распустил, топчется вокруг чучела по земле и бормочет и чуфыкает... до чего же был хорош! — Любовь к природе оказалась в нем сильнее страсти охотника, и вот уже обстоятельно Силыч достает фляжку, нож, колбасу, которой хорошо закусить добрый глоток на воздухе. — Только, слушай, ты того... не рассказывай, что я не выстрелил, — просит он вдруг стеснительно. — Охотники засмеют: тетерева пожалел.
Но в глубине души он доволен, что пожалел самца со всем его пылом и красотой. По старой привычке моряка и охотника у Силыча целое, аккуратно продуманное хозяйство под рукой: здесь всё — от охотничьего ножа до катушки ниток, от всяческой московской снеди до трута, если понадобится разжечь костер. Он весь растворился в природе, слушает ее звуки, нюхает ее запахи, живет охотничьей жизнью, когда еще затемно надо пробираться по глухим местам к глухариному току, когда весь мир вокруг полон движения, шелеста крыльев и птичьих голосов. Москва, литература — это далеко, это там где-то; сейчас он слился с землей, с весенним ее плеском и бульканьем, и в эти дни можно сказать про него, что он счастлив.
Но и в Москве, в повседневной своей жизни, он сохранил привычки старого моряка: встает чуть свет, завтракает рано, когда литераторы обычно только пьют утренний чай, и даже сидя над рукописью, обдумывает маршрут очередного путешествия. В 1934 году, когда несколько писателей, в том числе и Силыч, получили автомашины, первенцев нашего автомобилестроения, он сразу приспособил свой «газик» для нужд охоты. Куда он только его не гонял, чуть ли не до самой Костромы, и сколько раз приходилось видеть этот «газик» набитым ружьями, чучелами, припасами или гирляндами настрелянной дичи, иногда доброй полусотней уток, большую часть которых он сейчас же раздавал друзьям или приглашал к себе испробовать. Не раз, вернувшись домой, находил я у себя на столе то пару уток, то доброго тетерева, любовный дар человека с широкой душой — Силыча.
Общался он с великим множеством людей; в его рабочей комнате всегда — кажется, в любое время дня и ночи — кто-нибудь находился или даже ночевал на диване: то какой-то охотник или егерь из подмосковного хозяйства, то появившийся откуда-то участник Цусимского боя, то старый портартурец, то просто брат-литератор, — бесхитростное сердце Алексея Силыча было широко открыто каждому. Ему нравилось такое многолюдство — все это напоминало кают-компанию или привал на охоте... Он любил ездить с чтением своих произведений. Это было в его стихии: путешествия, смена городов, новые люди; то он на Урале, то в Севастополе, то где-то попутно устроили для него охоту — может ли он отказаться от этого? Он едет выступать, а тайком везет с собой ружье: может быть, удастся поохотиться. И поохотиться не добычи ради, а ради разговора с природой, счастья ее ощущения, ветра скитаний, который не заглушит в нем никакая, самая благоустроенная московская квартира.
«Здравствуй, дорогой друг. Стоим на узкой водной границе, соединяющей Европу с Африкой, наслаждаемся тропическими фруктами. Сегодня наш пароход снимается с якоря, чтобы направиться в Константинополь». Или: «Кавказский привет тебе, дорогой друг. Устроился я в «Ривьере» хорошо. Имею две комнаты с балконом на море. Усиленно работаю под шум морских волн».