Ах, ветер, ветер, соленый ветер скитаний! Так уж устроена морская душа. Такие уж привычки у охотника. У Силыча огромная, не по летам, выносливость: за ним не поспеешь. В доме, в котором мы с ним вместе живем, всегда узна́ешь, когда Силыч вернулся с охоты: балкон его увешан птицами или зайцами в зимнюю пору, точно вывешен флаг о возвращении. Хозяин до́ма и аккуратно вскрывает конверты с накопившейся почтой; больше всего ему пишут цусимцы, для него это — особое племя, люди особенно близкие его душе, крещенные вместе с ним в одной соленой купели, дополняющие подробностями великую катастрофу, летописцем которой выпало ему быть.
Но когда он дома, кажется, что он только приехал на побывку. Служба его где-то там, под широким небом, на просторе сложных смен времен года, каждое из которых ему по-своему внятно: будь это зимний день с инеем, весна ли с птичьими перелетами, жаркое ли лето, когда он — человек земли — ощупывает всходы на грядках, или осень, когда подрастают птенцы. В его планах все фантастично, грандиозно: яблони у него на даче какие-то особенные, диковинных мичуринских сортов, овощи на огороде тоже особенные, крупнее, чем у всех; он носится с какими-то гибридами, описывает непомерные урожаи, — однако яблоньки растут обычные, овощи не крупнее, чем у других, но это все не существенно: главное — быть увлеченным даже явными преувеличениями.
Он не любит ничего обычного, повседневного. Все обычное для него — застой души, а его душа полна жизни, движения, вопреки старости, вопреки болезни, которая начинает подтачивать его и очевидность которой он с горячностью опровергает. По своему духу он мог бы прожить еще пятьдесят лет; он не только не устал от жизни — он жадно любит ее, он счастлив, когда она его будоражит, не дает отдыха и зовет... На то и жизнь, чтобы не остывать; на то и море, чтобы только по временам сходить на берег; на то и природа, чтобы только на короткое время разлучаться с ней.
Его привычки трогательны и наивны, но у него нет, например, своего постоянного места за столом или покойного кресла: то закусит он где-то на уголке обеденного стола, то с аппетитом расстелет газету на письменном своем столе, отодвинув папки с материалами и рукописями, — делу — время, а потехе — час, — пересыпает дружескую беседу матросскими словечками, прибаутками и слушает, слушает... Он любит слушать, по-детски восхищаясь образностью или складностью речи, трогательно удивляясь каждой новой для него подробности, затягивая беседу за полночь, вне времени, даже довольный очередным беспорядком с точки зрения домашних и единственно близким ему порядком. А особенно если это застольная беседа, — тогда часовые стрелки могут вращаться сколько им угодно, и растроганный Силыч от всего сердца скажет: «Ах, друг, ну до чего же хорошо!» — готовый дружбы ради на все, что бы у него ни попросили.
А. С. НОВИКОВ-ПРИБОЙ
На каждом корабле в плавании найдется какая-нибудь книга Новикова-Прибоя. Долгие годы предстоит ему еще плавать по всем морям и побывать во всех широтах, а разве это не счастливая писательская судьба? Он как бы и не умер, нет, — кажется, что Силыч отправился в очередное странствование, где-то вдыхает он запахи пространств, или охотится на лося (целая длинная эпопея в его жизни), или ушел на корабле с милыми его сердцу советскими моряками и в застольной беседе веселится сам и веселит других — человек с чистым сердцем, с простой душой, впечатлительно открытой всем зовам жизни.
МАЛЫШКИН
В литературу Малышкин вошел темпераментно, особенный. На его гимнастерке еще как бы сохранились следы гражданской войны. В упрямых черных волосах не было серебряных нитей, которые преждевременно тронули голову Малышкина, когда ему едва минуло сорок лет. Все, чем жила лучшая, передовая молодежь в годы, предшествовавшие революции, все это Малышкин пронес и сохранил в своей душе. Она так и осталась на всю жизнь студенческой, молодой, отзывчивой, поборницей справедливости, необычайно скромной, когда дело касалось Малышкина, напористой, когда дело касалось кого-либо обойденного или несправедливо обиженного. Участник перекопских боев, обожженный гражданской войной, он был женственно нежен, любил Блока и музыку, пугался успеха, который сразу сопутствовал ему в литературе, ощущая литературу как дело ответственное, требующее огромных сил и труда.
Я вспоминаю первое свое знакомство с Малышкиным, тесную квартирку на Плющихе, безбытность его еще не устроенной жизни, свежесть ритмического нагнетения в «Падении Даира» и самого Малышкина — милого, смешливого, трогательно косноязычного, с ореховым отливом в темных глазах, только что готового развернуться, чтобы написать две замечательные взволнованные книги — «Севастополь» и «Люди из захолустья»...