Именно такими словами я и внес на совете капитанов предложение закончить экспедицию в ядро.
Мы начали готовить возвращение в родные звездные края.
9
В одном мы все были согласны: ядро Галактики - гигантская адская печь, пекло вещества, пространства и времени. Почти без возражений приняли и мою гипотезу: разрыв времени гарантирует устойчивость ядра, гармония ядра - во взаимоотталкивании одновременностей! Один Ромеро заколебался.
- О, я понимаю, дорогой адмирал, иначе вы и не могли бы объяснить парадоксы ядра. Если будет предложено два решения любой загадки, одно тривиальное, другое диковинное, вы выберете второе. Такова ваша натура. У вас вызывает удивление, только если нет ничего удивительного.
- Не понимаю ваших возражений, Павел, - сказал я раздраженно. Разговор происходил после того, как Ромеро вместе с другими проголосовал за мое предложение.
- Ваша гипотеза, что убийственный закон тяготения Ньютона ведет мир к гибели...
- Не убийственный, а порождающий неустойчивость в больших скоплениях масс.
- Да, да, неустойчивость! Все это остроумно, не буду отрицать, мой проницательный друг. Разрыв одновременности, даже сдвиг времени по фазе, безусловно, гарантирует устойчивость ядра, если такой разрыв будет возникать в нужном месте и в нужный момент. Две руки не сомкнутся в рукопожатии, если одна протянута раньше, другая позже. Но видите ли, мудрый Эли, вряд ли уместно решать одну загадку путем выдумывания другой, куда более темной.
- По-вашему, я выдумываю разрыв времени? Не скажете ли тогда, Павел, какая причина швырнула вас недавно на пол и заставила потерять сознание?
- Разрыва времени я не отрицаю. И что валялся на полу - правда. Факты упрямая вещь, - так говорили предки. Но вы ведь создаете новую теорию, а не только описываете факты. Если я правильно понял, вы устанавливаете новый и самый грандиозный закон Вселенной: устойчивость основной массы вещества в Галактике гарантируется неустойчивостью времени. Сохранение звездного мира определено несохранением времени. По-вашему, однолинейное течение времени есть своего рода вырождение его в звездных перифериях. И мы, пользующиеся спокойным временем, зачислены в звездные провинциалы.
- Вас это оскорбляет, Павел? В так любимой вами старине считали Землю центром Вселенной, а человека - венцом творения. Вы тоже придерживаетесь такого представления о мире?
- Осмелюсь заметить, адмирал: вы считаете меня большим глупцом, чем я есть. Но не могу не признаться: мне как-то обидно, что сама жизнь порождена тем, что время в районах жизнетворения выродилось в однолинейность, что жизнь есть в некотором роде выражение материи. Если не человека, то жизнь как таковую я всегда считал венцом развития материи. Такое разочарование...
- Церковные деятели, разочарованные тем, что Земля - не центр Вселенной, сожгли Джордано Бруно, проповедовавшего эти неприятные истины. Как вы собираетесь со мной расправиться, Павел?
- Вы завершаете спор такими многотонными аргументами, что их тяжесть придавливает, великолепный Эли. Нет, я не буду сжигать вас на костре.
Ромеро приветственно приподнял трость и удалился, обиженный. А я все больше укреплялся в мысли, что закон всемирного тяготения равнозначен предсказанию гибели Вселенной. Мы рассматривали его как гаранта звездной гармонии лишь потому, что узнали его в дальних районах Галактики, в "вырожденных" районах, как обругал нашу звездную родину Ромеро. Здесь, в кипящем аду ядра, он был зловещим стимулом к всеобщему взрыву. Что может сделать тяготение, мы видели на примерах коллапсаров, превращающихся из мощных светил в "черные дырки". Я не просто критиковал закон всемирного тяготения, я опасался его, начинал его ненавидеть!
Смешно ненавидеть слепые законы природы. Но тяготение в моих глазах становилось ликом смерти любой материи, не одной высокоорганизованной жизни. И лишь то, что противоречило этому страшному закону, гарантировало существование мира - электрические и магнитные несовместимости в атомном мире, большие расстояния между звездами в космосе, а здесь, в ядре, и открытая нами несовместимость одновременности. Тяготение - вырождение материи, ее проклятие, твердил я себе. Всеобщая борьба против тяготения - вот единственное, что сохраняет Вселенную!
Голос и Эллон без спора поддержали меня. Не так уж много было случаев, когда самолюбивый демиург и широкомыслящий Мозг сходились в едином понимании. Особенно важна была поддержка Эллона - на него легла разработка способа выскальзывания из ядра, куда нас затягивало все дальше.
- Адмирал, я не знаю, почему моя улитка срабатывает в одну сторону, объявил он однажды. - По расчету, звездолеты должно вынести наружу, а их поворачивает обратно.
Я сидел в лаборатории. В стороне, повернувшись спиной, молча работала Ирина. Она не простила мне, что я видел ее слезы и отчаяние. Эллону она простила непонимание ее чувств, а мне не хотела прощать, что я невольно стал их свидетелем. Она отворачивалась, когда я появлялся в лаборатории, отвечала холодно. Я говорил с Эллоном о важнейших вещах, все наше существование зависело от того, найдем ли мы правильное решение загадок, а меня жгло желание оставить поиски, подойти к ней, грубо рвануть за плечо, грубо крикнуть: "Дура, я-то при чем?"
- Итак, выхода ты не видишь, Эллон?
- Здесь странное пространство, адмирал. Я его не понимаю. - Он помолчал, преодолевая неприязнь, и добавил: - Посоветуйся с Мозгом, он когда-то разбирался в свойствах пространства.
Я оценил усилие, какое понадобилось Эллону для такого признания. Голосу, придя к нему, я сказал:
- Ты согласился, что надо бежать отсюда. Вывод звездолетов при помощи генераторов метрики не получается. Может, вырваться на сверхсветовых скоростях, аннигилируя пространство? Твое мнение?
- Отрицательное! - прозвучал ответ. - Неевклидовы искривления, которыми я закрывал путь звездолетам в Персее, в сотни раз слабее здешних. И еще одно, Эли: там пространство пассивно, оно легко укладывается в заданную метрику. Здесь его рвут бури, в нем возникают вихри метрики, и избави нас судьба угодить в такой вихрь!