Костер взметнулся пологом багрового пламени, дым обвивал пламя, как кружево ткань. Я взял на себя обязанность надзирателя огня, Ромеро важно называл меня "дневальным по печке". Это было все же лучше, чем возиться с дурно пахнущим мясом.
К шашлыку Павел пристроил Альберта, тот нанизывал мясо вперемежку с луком на металлические шесты, похожие на прутья садовых решеток, - их тоже привез с собой Ромеро.
Время шло к шестнадцати, небо опускалось все ниже. Тучи двигались быстро, густые и темные, в любую минуту из них мог вывалиться снег. Дубы рассыпали багровые листья, их засасывало к костру и отбрасывало вверх: листья кружились над огнем стаей больших медленных бабочек. Альберт разместил шесты, мясо шипело, с него капал жир, чадно обволакивая горящие сучья. Меня подташнивало от усилившегося неприятного запаха.
Без пятнадцати четыре Ромеро стал открывать бутылки. Пробки окаменели в горлышках, одна бутылка сломалась. От вина шел густой аромат, в нем смешивалось что-то хорошее и что-то неприятное. Я заметил, что и другие, прежде чем хлебнуть вина, украдкой принюхивались к нему.
По команде Ромеро мы подняли бокалы.
- Зима идет, друзья! За хорошую зиму!
Стал падать крупный снег, и мы выпили вино. Не могу сказать, чтоб оно мне понравилось. В нем была терпкость, оно жгло во рту, как кислота, хотя скорей было сладко, а не кисло. В старину вино смаковали, но я чувствовал, что меня затошнит, если буду долго держать его во рту, и я проглотил его залпом. Альберт покривился, словно глотал жабу. Я сказал тихонько, чтобы не слыхала Мери, сидевшая по другую сторону Альберта:
- Не знаю, как наши предки ели, а пили они невкусно.
Он отозвался громким шепотом:
- Ели они еще хуже. В шашлыке не чувствуется мяса.
- А у вас побагровели щеки! - сказал я со смехом. - И все лицо отекло. Боюсь, вино не опьянило, а отравило вас, а может, вы просто молодой, легкомысленный человек и потому... Дайте мне вот тот длинный жезл шашлыка. Хочу проверить, так ли он невкусен, как говорите вы... Речь идет о наших предках, надо это понимать, Альберт, я никому не позволю, чтоб наших великих предшественников...
- Ладно, ладно, вы раньше сжуйте хоть четвертинку вашего жезла!
Натуральное мясо и вправду пахло чем угодно, но не мясом - дымом, угольями, сажей, пережаренным жиром, жилами, костями. И в нем не было той сочности и свежести, той ароматной мягкости, что радуют в настоящем синтетическом мясе. Я жевал кусок, перекатывая его из одного угла рта в другой, он был весь собран из каких-то терпких нитей и неперекусываемых железных пленок. Если бы такую продукцию выдали в столовой, все кухонные автоматы немедленно бы отправили на перемонтировку.
Мери, усердно жевавшая кусок, вдруг с отвращением выплюнула его в траву.
- Наплевательское отношение к великим традициям, - сказал я. - Не кажется ли вам, Мери, что вы оскорбляете тех, кто жил задолго до нас?
- Мне кажется, что вы не в себе, - огрызнулась она. - Раньше вы при каждом слове попеременно краснели и бледнели, сейчас вы только красны. И вы многословны, этого тоже за вами не было.
- Вы не отвечаете на мое... На мой призыв... нет, вопрос! Итак, я говорю, что вы осуждаете еду, которая тысячи лет...
- Выпейте еще, - посоветовала она.
- Наполните бокалы! - возгласил Ромеро. - Пусть льется по жилам чудесный напиток древних.
Я выпил. Меня мутило от жира, осевшего на зубах. Снег падал все гуще, он становился мельче. Небо темнело, земля светлела, торжественная белая одежда заволакивала землю. Земля засыпала. Мне тоже захотелось заснуть, я покачнулся и чуть не упал в костер. В ужасе я оглянулся - не видел ли кто, как я внезапно ослабел. Каждый был занят собой, на меня не глядели. Огонь костра боролся со снегом, сучья парили, дым вставал зонтом, лишь в глубине тускло тлел жар и змеились огоньки. Я не мог оторвать глаз от костра.
- Вам плохо? - спросил Альберт. - Поедемте лучше домой. Мне тоже надоело это скучное варварское веселье.
- Как? - переспросил я. - Я молчу. Я не говорил, что скучно. Я переживаю случившееся, дорогой... Альберт. Что вы сказали?
- Ладно, посидим еще, - согласился он. - Только дальше, по-моему, будет еще скучнее.
Кто-то запел, Ромеро подхватил. Сперва звучали два голоса, затем вступили Мери и Альберт, и песня стала всеобщей. Я тоже подтягивал, но тихо, чтоб не мешать певцам, я редко попадаю в лад. Потом я замолчал, лишь слушал и оглядывался. И мало-помалу, по капле, по слову, по взгляду, по жесту я стал проникать в сумрачную картину дикарского таинства, совершающегося вокруг меня.
С невидимого неба обильно валил снег, посередине тускло парил костер, а кругом костра люди, раскачиваясь, невпопад ревели песни. Я с ужасом открывал на каждом лице еще неизвестные мне выражения воинственного одушевления и жестокого восторга. Люди, мои соседи, радовались неизвестно чему, опьяненные, обожравшиеся, темно ликующие.
Я закрыл глаза, но страшная картина гремящих вокруг костра людей с тупо пьяными рожами не пропала, а усилилась. Я снова раскрыл глаза. Люди все так же сидели кружком и что-то надрывно выли сливающимся в один звук пением. Я вспомнил о моих товарищах, разбросанных по звездным просторам, никто из них и помыслить не мог, чем мы сейчас заняты. Я встал и подобрался к Мери. Она с испугом взглянула на меня.
- Вставай! - приказал я и рванул ее за руку.
- Что с вами? - говорила она. - На вас лица нет! Неужели на вас так плохо подействовало вино?
- Хватит! - требовал я и тянул ее за собою. - К чертовой матери это чертово... В общем, мы едем! Садись в авиетку!
К нам подскочил обрадованный Альберт:
- Я с вами! Ну, молодцы, наконец надумали!
Мы бегом пустились к авиеткам. Мери обогнала меня. У авиеток нас настиг Ромеро. Он схватил меня за плечо, я едва устоял на ногах.
- Ну! - сказал я. - Не очень, слышишь ты!
- Вот, значит, как! - сказал он. - Умыкание невест - так это когда-то называлось. А меня, по-вашему, не надо спрашивать? У вас не явилось мысли, что я могу быть против, любезный Эли?
- Нет. Не явилось. Зато мне явилась другая мысль. - Я повернулся к Мери и Альберту. - Вы летите домой, а я немного задержусь. Нам надо кое о чем потолковать с Павлом.
- Я не позволю!.. - начал он, но я стал между ним и авиетками. Он замолчал, всматриваясь в мое лицо. Я тоже молчал.