Сериф посмотрел на жену с нежностью и гордостью. Лола заметила этот взгляд и то, как Стела покраснела при этом. «Как хорошо, когда тебя так любят», — подумала она.
— Я должен вернуться в музей, — сказал он. — Вечером увидимся. Стела о вас позаботится.
Теплая вода и душистое мыло были роскошью. Казалось, Лола перенеслась в другое время. Стела налила ей горячего супа, нарезала свежий хлеб. Лола старалась есть медленно, хотя так проголодалась, что могла бы выпить тарелку супа без ложки в несколько глотков. После того как девушка поела, Стела отвела ее в маленькую комнату. Там стояла детская кроватка, а в ней — младенец.
— Это мой сынок, Хабиб, родился осенью, — сказала она и указала ей на низкую софу у стены.
— Теперь это будет и твоя комната.
Лола легла и еще прежде, чем Стела вернулась с одеялом, погрузилась в глубокий сон.
Проснулась, словно выплыла из глубокой воды. Кроватка возле нее была пуста. Лола слышала тихие голоса: один взволнованный, другой — ободряющий. Потом тихо захныкал ребенок, но тут же и успокоился. Лола увидела разложенную рядом одежду. Одежда была незнакомая — длинная юбка (такую могла бы носить албанская крестьянка-мусульманка) и большой белоснежный шарф. Она могла прикрыть им стриженые волосы, лоб и закрыть нижнюю часть лица. Лола знала, что ее одежду, партизанскую форму, которую несколько месяцев назад она сшила из серого одеяла, сожгут в печке.
Оделась, повозилась, пристраивая непривычный шарф. Когда вошла в гостиную, заставленную книжными стеллажами, Сериф и Стела сидели рядом друг с другом и о чем-то серьезно говорили. Сериф одной рукой придерживал на колене сына, хорошенького мальчика с густыми черными волосами, а другой сжимал руку своей жены. Они подняли глаза, когда Лола вошла в комнату, и быстро отдернули руки. Лола знала, что консервативные мусульмане считают неприличным даже для супругов выражать на глазах у посторонних расположение и близость физически.
Сериф улыбнулся Лоле.
— Вот это да! Из вас вышла прелестная крестьянка! Если не возражаете, мы скажем, что вас прислала семья Стелы, чтобы помочь с ребенком. Вы притворитесь, что не знаете боснийского языка, а потому вам не придется ни с кем разговаривать. При посторонних Стела и я будем обращаться к вам по-албански, и вы будете кивать на все, что мы скажем. Лучше вам совсем не выходить из квартиры, тогда лишь несколько человек будут знать, что вы у нас живете. Придется дать вам мусульманское имя… как вам Лейла?
— Я не заслужила такой доброты, — прошептала она. — Как вы, мусульмане, станете помогать еврейке…
— Да перестаньте! — воскликнул Сериф, заметив, что она вот-вот заплачет.
— Евреи и мусульмане — двоюродные братья, и те и другие происходят от Авраама. Вы знаете, что ваше новое имя значит «вечер» как на арабском — языке нашего Корана, так и на иврите — языке вашей Торы?
— Я… я… не знаю иврита, — сказала она, запинаясь. — Моя семья не была религиозной.
Ее родители ходили в клуб еврейской общины, а в синагоге не были ни разу. Они пытались одевать детей на Хануку в новую одежду, когда могли себе это позволить, но, кроме этого, Лола очень мало знала о своей вере.
— Это очень красивый и интересный язык, — сказал Сериф. — Мы с раввином вместе работали над переводом некоторых текстов, до того как оказались в этом кошмаре.
Он потер рукой лоб и вздохнул:
— Он был хорошим человеком и большим ученым. Я чту его память.
В последующие дни Лола привыкала к ритму совсем другой жизни. Страх быть разоблаченной постепенно таял, и вскоре спокойная, размеренная жизнь в качестве няни ребенка Камалей показалась ей более реальной, чем прежнее существование в роли партизанки. Она привыкла к тихому, робкому голосу Стелы, называющей ее новым именем — Лейла. Ребенка она полюбила, как только взяла его на руки. И сразу же полюбила Стелу, которая хоть выросла в консервативной мусульманской семье, не покидая стен родного дома, но, будучи дочерью образованных родителей и женой ученого, отличалась умом и прекрасной эрудицией. Поначалу Лола немного побаивалась Серифа: он казался ей почти таким же старым, как и ее отец. Но его спокойная, вежливая манера расположила к себе, и вскоре она почувствовала себя непринужденно. Поначалу она не могла сказать, чем он так отличается от людей, которых она знала. Но как-то раз он завел с ней разговор, и внимательно, словно оно того стоило, выслушал ее мнение то на одну, то на другую тему, а затем незаметно помог полнее разговориться. Тут Лола и поняла, в чем заключалось это отличие. С Серифом, самым ученым человеком, которого она когда-либо встречала, она не чувствовала себя глупой.