— Твое имя?
— Да брось, Франц. Ты прекрасно знаешь, как некоторые люди произносят еврейские имена. Каждый слог звучит, как насмешка.
— Давид, ты излишне чувствителен. Тебе повсюду мерещится насмешка.
— Тебя же ведь не было при этом, Франц, а потому ты не можешь судить.
— Нет, в этот раз меня там не было. Но я и раньше все это видел.
— Хорошо, если даже я проявил излишнюю чувствительность, если ошибся, то, что произошло потом, подтвердило мои подозрения. Когда я вызвал его на дуэль, он заявил, что я, как еврей, не могу требовать сатисфакции.
— Что он имел в виду?
— Он, конечно же, ссылался на манифест Вайдхофена.
— На что?
— Ох, Франц! Удивляюсь порой, в каком городе ты живешь. Манифест Вайдхофена уже несколько недель обсуждают во всех венских кафе. Это реакция немецких националистов на то, что множество евреев и в университете, и среди офицеров стали умелыми и опасными фехтовальщиками. Что ж, у них не было другого выхода: надо же защитить себя от участившихся провокаций. В манифесте утверждают, что еврей от рождения лишен чести. Он не может отличить грязного от чистого. Он бесчестен, да и человеком его назвать нельзя. Потому-то его и невозможно оскорбить. Из этого следует, что еврей не вправе требовать сатисфакции за оскорбление.
Франц изумленно вздохнул:
— Господи, помилуй.
— Понял?
Давид рассмеялся и тут же скривился от боли.
— Даже ты, мой мудрый старший брат, всадил бы в этого парня скальпель.
Насмешка судьбы заключалась в том, что Давид Хиршфельдт, в отличие от Франца, иудеем не был. Мать Франца умерла от чахотки, и через два года отец влюбился в баварскую католичку. Он перешел в ее веру, чтобы жениться на ней. Их сын Давид вырос среди запахов воскресного ладана и рождественских елок. Единственной еврейской отметиной светловолосого синеглазого молодого человека, наполовину баварца, было его имя.
— Это еще не все.
— Что?
— Ходят слухи, что меня выставят из «Силезии».
— Давид! Этого быть не может. Ты же чемпион, еще с гимназических времен. За что? За последнее… приключение?
— Конечно же, нет. Все в «Силезии» участвуют в запрещенных дуэлях. Но, похоже, «чистая» кровь моей баварской мамочки больше не спасает от «пятна позора» нашего папы.
Франц не знал, что сказать. Брат придет в отчаяние, если его попросят из «Силезии». И фехтовальному клубу придется несладко без лучшего бойца. Если Давид прав, если дело не в его сверхчувствительности, ситуация куда хуже, чем он предполагал.
В кабинет вошел последний пациент. Хиршфельдт извинился:
— Прошу прощения, что задержал вас, герр Миттл, непредвиденные обстоятельства…
Он поднял глаза и обратил внимание на походку Миттла. Ухудшившееся состояние пациента насторожило его. Миттл вошел на негнущихся, широко расставленных ногах, встал возле смотрового стола, нервно теребя в руках шляпу. Его узкое лицо было осунувшимся и серым, как всегда. Хиршфельдт заметил на его рубашке пятно. Странно, Миттл всегда был очень аккуратен. Хиршфельдт тихо к нему обратился:
— Сядьте, герр Миттл, расскажите, как вы себя чувствуете.
— Благодарю, герр доктор.
Он осторожно присел на стол.
— Неважно. Весьма неважно.
Хиршфельдт осмотрел пациента, заранее зная, что найдет: гуммы, оптическую атрофию, слабость мышц.
— Вы все еще работаете, герр Миттл? Вам это должно быть трудно.
В глазах человека мелькнул страх:
— Да, я должен работать. Должен. У меня нет выбора. Хотя все против меня сговорились. Себе берут выгодную работу, а мне — что похуже…
Миттл остановился и прикрыл рукой рот.
— Я забыл, что вы…
Хиршфельдт прервал его, стараясь разрядить обстановку:
— Как вы умудряетесь трудиться над такими мелкими вещами? Ваше зрение сильно страдает.
— Мне дочка помогает — шьет. Я могу доверять только ей. Другие ученики настроены против меня, все крадут, даже льняные нити…
Хиршфельдт вздохнул. Параноидальные страхи были еще одним симптомом болезни. Может ли Миттл вообще что-то зарабатывать в таком состоянии? Должно быть, у него очень преданная клиентура.
Неожиданно Миттл посмотрел на него ясным взглядом:
— Мне кажется, я теряю рассудок. Можете ли вы что-то для меня сделать?
Хиршфельдт пошел к окну. Как много можно ему сказать? Поймет ли? Он не хотел говорить об экспериментальном лечении пациентам, которые, возможно, не сознают, как оно рискованно, да и результаты не очевидны. Эти методы к тому же слишком сильно действуют. Однако ничего не делать значило осудить бедного Миттла на неизбежную смерть.