— Франц! Ты меня напугал, — воскликнула она.
Ее лицо раскраснелось. Хиршфельдта вдруг поразила неприятная мысль: он заметил, что одна из крошечных обтянутых муслином пуговиц сзади на ее блузке была застегнута не на ту петлю. Дотошная служанка никогда не позволила бы ей выйти на улицу в таком виде. Крошечная деталь рассказала ему о большом предательстве.
Хиршфельдт взял жену за щеки и посмотрел на нее. Было ли это его воображение, или ее губы выглядели помятыми? Неожиданно ему расхотелось к ней прикасаться. Он отпустил ее лицо и вытер руки о брюки, словно запачкавшись.
— Это Герцль? — прошипел он.
— Герцль?
Она пристально вглядывалась в него:
— Да, Франц, я ходила к фрау Герцль, но ее не было дома, так что я…
— Не надо. Не надо мне лгать. Всю свою жизнь я провожу среди сексуально распущенных, среди рогоносцев и проституток.
Он провел большим пальцем по ее губам, прижал их к зубам.
— Тебя целовали.
Потянул за муслиновую блузку, и пуговицы вырвались из нежных петель.
— Ты раздевалась. Ты с кем-то переспала?
Анна задрожала и отступила от него на шаг.
— Я снова задаю тебе вопрос: это Герцль?
Карие глаза наполнились слезами.
— Нет, — прошептала она. — Не Герцль. Ты его не знаешь.
Он невольно повторил то, что сказал своему брату несколько часов назад:
— Ты бы удивилась, услышав, кого я знаю.
Его воображение заполнилось картинами: покрытый прыщами пенис барона, желтый гной, сочащийся из влагалища девушки, гуммы, пожирающие выжившего из ума Миттла. Он задыхался, ему нужен был глоток свежего воздуха. И он вышел, хлопнув дверью.
Покинутая Хиршфельдтом Розалинда одевалась, готовясь пойти на концерт. В квартете Беренсдорфа очень симпатичная вторая скрипка. Накануне в частном салоне музыкант весь вечер не спускал с нее глаз. После выступления подловил ее и сказал, что на следующий день будет играть в зале Музыкального общества. Розалинда только что надушила виски и раздумывала, не прикрепить ли к лимонной шелковой блузке маленькую сапфировую брошь, когда служанка объявила, что пришел Хиршфельдт. Розалинда почувствовала легкое раздражение. Почему он не пришел в свое обычное время? Он ворвался к ней в будуар и выглядел очень странно — жакет, взволнованное лицо.
— Франц! Как странно! Неужели ты в таком виде вышел на улицу?
Он не ответил, нетерпеливо расстегнул жилет и швырнул его на кровать. Затем шагнул к ней, спустил бретельку с ее плеча, принялся целовать с жаром, которого не бывало вот уже несколько месяцев.
Розалинда подчинилась тому, что за этим последовало. Потом приподнялась на локте и уставилась на него.
— Может объяснишь, что происходит?
— Ничего особенного.
Она подождала несколько минут, но, когда он ничего больше не сказал, встала, подобрала лежавший на полу пеньюар и начала одеваться для концерта. Если поторопится, успеет к первому антракту.
— Ты уходишь? — голос его прозвучал обиженно.
— Да, если по-прежнему будешь лежать здесь с каменным лицом. Мне определенно нужно уйти.
Она не на шутку рассердилась.
— Франц, ты целый месяц никуда меня не водил, не дарил ничего, не рассмешил ни разу. Считаю, что мне пора в отпуск. Поеду на курорт в Баден.
— Розалинда, прошу тебя, не сейчас!
Он расстроился. Ведь это он должен решать, когда прекращать отношения, а не она.
Она взяла брошь. Сапфиры прекрасно смотрелись на лимонном шелке, подчеркивая ее живые яркие глаза. Она воткнула застежку в тонкую ткань.
— Тогда, дорогой, назови мне причину, по которой я должна остаться.
Сказав это, она встала, кинула взгляд через плечо и вышла из комнаты.
В сгущавшихся сумерках Флориен Миттл ухватился за тонкий ствол липы, чтобы устоять на ногах, когда из синагоги выкатилась толпа хасидов в меховых шапках и заполонила улицу. Они говорили друг с другом на идиш. Миттл не рискнул идти навстречу потоку: уж слишком слабым он себя чувствовал. Надо подождать, когда они разойдутся. Миттл вырос в буржуазном окружении, и обычно евреи уступали дорогу христианину, ждали, когда он пройдет. Вена была слишком либеральной. Евреям позволили забыть свое место. Да неужели им не будет конца? День был не субботний, стало быть, у них какой-то еврейский праздник, иначе с чего бы они явились сюда толпой и в странной одежде.