Утром Рути займется поиском лодки. Расплатится за проезд — за себя и ребенка — серебряным медальоном, который вынет из кожаного переплета, и там, где найдут пристанище (если найдут), вручит себя Божьей воле.
Но сегодня она пойдет к могиле отца. Она произнесет каддиш и покажет ему его еврейского внука, который понесет его имя через море в то будущее, которое дарует им Бог.
Ханна
Лондон
Я люблю коллекцию Галереи Тейт. Очень люблю. Несмотря на то, что коллекция австралийского искусства здесь весьма разрозненна. Нет, к примеру, ни одной картины Артура Бойда, это меня всегда раздражало. Разумеется, я сразу направилась к экспозиции Щарански. Мне хотелось увидеть все его работы. Я знала, что в галерее есть его картина, и, должно быть, я ее видела, но не могла вспомнить. Когда, наконец, ее увидела, то поняла почему: она не слишком запоминается. Маленькая, из ранних, в ней нет намека на поздние мощные произведения. Типичная история для Тейт, подумала я: скупает австралийцев по дешевке. И все же картина была его. Я стояла перед ней и думала: «Это сделал мой отец». Почему она мне не сказала? Я бы выросла с этим знанием, а это немаловажно: способность увидеть красоту прошлого. Почувствовать гордость за отца, а не стыд, постоянно сопровождавший мои мысли, когда я думала о нем. Я смотрела на картину и вытирала рукавом глаза. Не помогало: слезы накатывались помимо воли. Рядом сновали британские школьники в килтах и блейзерах. Я начала всхлипывать. Такого со мной еще не было.
Я запаниковала, но стало только хуже: с рыданиями справиться было невозможно. Попятилась к стене, старалась взять себя в руки. Не получалось. Медленно опустилась по стенке и скорчилась на полу. Тряслись плечи. Британцы обходили меня стороной, словно зачумленную.
Через несколько минут ко мне подошел музейный служитель, осведомился о моем самочувствии и спросил, не надо ли помочь. Я взглянула на него, покачала головой, глотала воздух, стараясь остановить рыдания. Но не могла с собой справиться. Он присел рядом со мной, похлопал по спине и шепотом спросил:
— Кто-нибудь умер?
У него был очень добрый голос. Сильный провинциальный акцент. Возможно, йоркширский.
— Да, — кивнула я. — Отец.
— Вот как? Понимаю. Это тяжело, детка, — сказал он.
Он подал мне руку, я оперлась на нее и неуклюже поднялась. Пробормотала слова благодарности и пошла по галерее в поисках выхода.
Выхода не нашла и оказалась в зале с картинами Фрэнсиса Бэкона. Остановилась перед той, которую больше всего любила. Она не слишком известная, и ее не всегда вывешивают. На ней изображен уходящий человек. Он сгибается под дующим в лицо ветром. На заднем плане собака гоняется за собственным хвостом. Картина зловещая и одновременно наивная. Собака Бэкону особенно удалась. Однако в этот раз я смотрела на картину глазами полными слез и занимала меня не собака, а человек. Уходящий человек. Я еще долго здесь простояла.
На следующий день проснулась в гостиничном номере «Блумсбери» с ощущением легкости и очищения. Я всегда с недоверием относилась к людям, советующим как следует выплакаться. Однако и в самом деле почувствовала себя лучше. Решила сосредоточиться на конференции. Мир искусства в Англии — настоящий магнит для вторых сыновей обнищавших лордов или женщин с двойной фамилией и именем Аннабель. Они одеваются в черные леггинсы и свитера из бежевого кашемира, слегка пахнущие мокрым Лабрадором. Рядом с ними я погружаюсь в эпоху палеолита и использую австралийский сленг и слова, которые никогда не употребляю в реальной жизни, такие как «дружище», «отлично» и другие в таком же роде. В США все наоборот. Несмотря на усилия, мне приходится сдерживать себя, чтобы не впасть в то, что называют «лингвистической аккомодацией». То есть начинаю произносить все на американский манер, утопая в местном просторечии. В Англии я воздерживаюсь от этого, потому что мама всегда исповедовала высокий стиль речи, который я ассоциирую с ее снобизмом. Когда я была ребенком, она постоянно морщилась, когда говорила со мной.
— Ханна, следи за гласными! Они бьют по ушам, точно грузовик по камням. Можно подумать, я посылаю тебя каждое утро на западную окраину, а не в самую дорогую школу Дабл Бэй!
Чтобы вытащить себя из депрессии, я решила сосредоточиться на Аггаде. Подруга, журналистка Марианна, поехавшая навестить родителей, предложила мне свой дом в Хэмпстеде. Как только конференция закончилась, я заперлась там на пару дней. Это был фантастический деревянный домик возле кладбища с темно-голубыми цеанотусами и вьющимися розами, каскадом опутавшими замшелые садовые стены. Дом был старым, скрипучим, с хоббитовскими пропорциями, низкими дверьми. Изогнутые потолочные балки грозили выбить мозги рассеянным натурам. Марианна, в отличие от меня, была невысокой. Нелегко приходится здесь человеку выше пяти футов и десяти дюймов (именно такой была высота потолков в этом доме). Я бывала у нее в гостях и видела, что высокие люди весь вечер сгибались в три погибели, словно гномы.