Дина потянула девушку за руку, это оказалось все равно, что попытаться вырвать из почвы деревце.
– Как тебя зовут? – спросила Дина.
– Яна.
– Сколько тебе лет?
– Когда меня убили, было девятнадцать.
– Тебя... убили?
– Вот, – с какой-то даже гордостью сказала Яна и расстегнула две верхние пуговицы на сарафане. Под левым соском на коже кто-то красным фломастером нарисовал мишень – две концентрические окружности. – Пуля попала сюда. Я ничего не успела понять. Меня будто вытолкнули, и я увидела себя сверху – я лежала и смотрела мне в глаза, и ничего уже не видела. А они даже не убежали. Постояли, поговорили друг с другом. Я смотрела сверху, и мне не было ни больно, ни страшно. А потом меня позвали, и подвели трубку, я пошла по ней – на свет, свет все приближался, и я побежала. И оказалась здесь. И все.
– Здесь живут мертвые? И почему – только женщины? Я ничего не понимаю, – пожаловалась Дина. – У меня сын остался в Ир– Ганим.
– Где это?
– В Иерусалиме. Подожди, ты сама откуда? И когда тебя... Ты ведь помнишь число.
– Конечно, – Яна улыбнулась. – Я из Кракова. А последний мой день – седьмое мая тысяча девятьсот пятьдесят девятого. От рождества Христова.
– Господи! – Дина не сумела сдержать крика. – Ты здесь уже почти сорок лет?!
– Да? Так долго?
– За что тебя...
Яна задумчиво смотрела поверх головы Дины.
– Я их обманула. Хотела все забрать себе. Думала – успею смыться. Дура была – от них не смоешься. Достали.
– Кто достал? Почему?
Яна покачала головой.
– Это – мое, – сказала она. – В этом мне нужно разобраться самой. Я не привыкла.
– И все эти женщины...
Яна внимательно огляделась по сторонам, будто впервые увидела женщин – тех, что протягивали ладони к струям воды, и тех, что тщетно пытались дотянуться, и тех, что, подобно самой Яне, стояли, прикованные к почве силой, которая, конечно, не была силой тяжести, а чем-то иным, как показалось Дине, силой морального запрета, например.
– У каждой свое, – сказала Яна. – Я не знаю, как их...зовут.
Она помедлила перед последним словом, и Дина поняла причину – имя осталось в той жизни. А что оказалось в этой? И можно ли назвать это жизнью? А если нет – то чем? Несмотря на все рассказы мужа о предстоящем после прихода Мессии воскрешении мертвых, Дина никогда не принимала всерьез идею загробной жизни души. Она видела – человек умирает и становится прахом. Все остальное – фантазия, нежелание исчезнуть, жгучий протест против пустоты.
Она поднесла ко рту ладонь и укусила – стало больно, и на ладони остался след от зубов. Способ традиционный и нелепый. Разве в фантазии, способной создать этот странный мир, мы не можем испытать и боль? Разве ощущения света, страха, жалости менее реальны, чем чувство боли?
Она подумала, что если мир Стены реален, то реально и явление Мессии – ее мужа, ее Илюши, который всегда представлялся ей человеком упрямым, готовым на многое ради собственного и семейного благополучия и так же похожим на возможного Мессию, как она, Дина Кремер, в девичестве Гуревич, – на бельгийскую королеву.
Но если все же явление Мессии произошло, как ни нелепо представлять Илью в роли спасителя, то предстоит воскрешение мертвых, и все эти женщины, если они действительно умерли где-то и когда-то, вернутся в реальность. И Яна тоже.
А она, Дина, которая из реальности, вроде бы, и не уходила? Можно ли вернуться, не уходя?
Может быть, ей назначен иной способ – умереть здесь, чтобы появиться там?
Бред.
Она подняла голову и вгляделась в висевшую над головой карту. Только тогда и поняла – это не карта планеты Земля. В небе отражался иной мир. И Дине опять стало страшно, и, хотя она сдерживалась изо всех сил, но страх возрастал, и перевалил барьеры, и выплеснулся, и ничто больше не могло его сдержать, никакие трезвые мысли, которые мгновенно утонули в страхе не вернуться, и сознание тоже утонуло, не оставив на поверхности даже островка.
Можно ли потерять сознание, находясь в мире собственной фантазии?
x x x
А с Йосефом не происходило ничего – он был мертв.
x x x
Мало кто знает о том, что может совершить человек, когда сознание отключено, а подсознанием управляет страх. Дине казалось, что она спит, причем сны сменяли друг друга, были абсолютно друг с другом не связаны и внутренне противоречивы. Это были сны во сне, и многослойность их не удивляла Дину по той причине, что все находившееся вне снов, для нее не существовало.
В одном из снов она вернулась в Ир-ганим и обнаружила, что Хаим сидит у окна, пристроив на подоконнике автомат узи, и метко стреляет в каждого, кто проходит по улице мимо их квартиры. Прохожие падали, растекались лужицей, и у подъезда уже начали мерно шевелиться волны морского прибоя.
В другом слое сна Хаим выпал из окна сто тридцать шестого этажа, и Дина бросилась следом, чтобы поймать сына в воздухе, но ее клевали орлы, и ей приходилось отмахиваться от птиц руками, но вмешался еще один слой сна, в котором Хаим держал ладонь над газовой плитой и пел песню о Чебурашке.
Во всех случаях Дина ничего не могла поделать, и страх все сильнее давил на события, превратившись, наконец, в главное действующее лицо – огромного монстра, державшего сына в коротких толстых щупальцах, смрадно дышавшего на Хаима всеми пятью головами, и требовавшего от Дины: "Имя! Назови имя!"
Нужно было назвать имя и тем спастись.
x x x
Он все еще был планетой, и он все еще ощущал всей своей поверхностью горячее прикосновение щупальца. Щупальце, Господи! Это был всего лишь поток быстрых электронов, ускоренный где-то вне его каверны, может быть, в каком-нибудь остатке Сверхновой звезды, и прорвавшийся сюда, в его тюремную камеру, сквозь своеобразные направляющие салазки пространственной горловины. Ощущение жара естественно – электроны вспарывали его кожу, его поверхность, и вся их энергия становилась теплом. Он мог без вреда для себя поглотить весь поток, всосать это щупальце и не захлебнуться.
Теперь он понимал и другое. Чтобы вырваться из камеры в большой мир, нужны были код и пароль. Коды заключались в нем самом. Пароль он узнает, расшифровав коды.
Это был общий закон – наверняка более общий, чем ему казалось в те времена, когда он корпел над текстом Торы. Закон, тогда еще им сформулированный, гласил: в каждой элементарной единице знания заключен код, связывающий эту единицу со всеми прочими, и пароль, с помощью которого код этот может быть вызван и запущен. Кодом Торы была генетическая программа нового человека, паролем – текст. Аналогично можно подойти к любой научной проблеме. Всемирное тяготение. Оно было закодировано в геометрии пространства, и наверняка существовал пароль, простой и универсальный, физически, возможно, непосредственно с геометрией пространства вовсе не связанный, и пароль этот управлял геометрией пространства, и следовательно, полем тяжести, так же, как управляет голос гипнотизера – звук! – сложными физико-химическими процессами, заставляющими человека уснуть.
Природа – Вселенная – построена на бесконечно сложной системе кодов и связанных с ними паролей. В познанных и познаваемых законах природы заключены коды к понимаю сути. В паролях, управляющих системой кодов – законов природы, заключен истинный смысл науки, и смысл этот не только не познан, но даже и не понят.
Коды могут быть сколь угодно сложными. Пароль всегда прост. Но, не расшифровав кода, как узнать пароль?
Он не знал.
И тогда он впервые после того, как стал планетой, обратил внимание свое не на внешний мир, но – внутрь себя. Себя-то он знал – настолько хорошо, что знание это не ощущалось вовсе, как не ощущает обычно человек собственного знания о том, как дышать или переваривать пищу.