В комнату тут же вошли два секретаря – харедим из бывшей организации "Натурей карта". Молодые ребята лет под двадцать, лица их были строги и преисполнены сознания важности. Нет, не собственной, речь могла идти только о важности момента.
В первые дни с ними было трудно работать, и он подумывал даже заменить их на менее эмоциональных ребят-прогрессивных иудаистов. Потом передумал. Ему стало интересно разговаривать с ними.
– Йони, – сказал он, – сегодня твоей малышке станет лучше, а через три дня она уже будет бегать.
Йони вскинул голову, глаза его расширились, и он приготовился бухнуться на колени. Божий посланец не позволил совершить этот естественный акт почтения, самолично подхватил молодого человека и заставил сесть за стол в углу комнаты, где приготовлено было все – бумага, диктофон, телекамера, и, конечно, персоналка с выходом на большой компьютер Главного раввината.
Так и рождаются фанатики, – подумал Мессия, – и ведь парень не недоумок. Все, что случится с ним и его ребенком за три дня, он может и сам предвидеть. Программа и в его генах работает, но он просто боится ею пользоваться. Почему? Достаточно подумать о человеке, представить его облик, и возникают картинки – будто сам с собой прокручиваешь варианты будущего. И все исполняется. И никакое это не ясновидение. То есть, ясновидение не в том понимании... Я и сам, кажется, путаюсь. В том – не в том. Иногда получается – иногда нет. С Диной не получилось ни разу. Сколько ни думай, ни представляй...
Он сел за свой стол напротив двери и, косо поглядев на секретарей, прочитал благословение.
Первым посетителем стал Патриарх Московский и всея Руси Алексий, избранный на этот пост Священным Синодом уже после явления Мессии. Он и избран был потому, что более других проникся идеями, которые излагал Мессия. То есть, попросту говоря, генетическая программа сработала в его случае более надежно, характер человека, его понимание сути процесса оказались проявленными именно в той степени, чтобы определить лидерство. Четкий человек, особенно в вопросах богословия, это Мессия понял еще при первой их встрече три месяца назад, и с тех пор предпочитал в разговорах не обсуждать сложных проблем религии, ограничиваясь практическими советами по организации взаимодействия православной церкви и раввинатов на территории России.
Беседа протекала ровно, Мессия даже ощущал нечто вроде вдохновения, когда чувствовал мысль собеседника прежде, чем тот ее осознавал, и устный разговор приобретал странный характер эха, повторявшего с мгновенным запаздыванием все, что было подумано.
– Отец Алексий, – сказал он, – мне бы хотелось прояснить вопрос с "Рязанским отступничеством".
Патриарх помрачнел. Отступники – недавно возникшая секта патриотов, избравшая местом своих проповедей кафедральный православный собор Рязани, – открыто встали в оппозицию к новому порядку. Они по-прежнему утверждали, что евреи распяли Христа, что принятие всех талмудических уложений неприемлемо для истинных христиан, что Мессия возвестил не царство Божие, а иудейское царство, благословленное мировым сионизмом... В общем, весь букет, свидетельствовавший лишь о том, что не в каждом, ох, далеко не в каждом человеке, даже христианине, оказалась та микроскопическая частица первичной генетической информации, достаточная для включения программы.
– Анафема, – произнес отец Алексий. – Анафема и отлучение. Но на них это не действует. И они набирают силу, как ни странно. Нет, россияне в целом не поддаются этой ереси (естественно, – подумал Мессия, – евреи пришли на Русь еще при Владимире, было время ассимилироваться), но вот сибирские народы...
– Что намерена предпринять церковь? – спросил Мессия, ощущая некоторое неудобство от этого вопроса: не спрашивать он должен был, а советовать, возглавлять. И знал ведь, что именно должен провозгласить – но не мог переступить через себя, старую свою привычку прятаться за чужие команды и советы. Господи, ты изменил человека, ты повел его к иным высотам, но как же медленно меняется характер! Что говорить, генетические изменения – не из самых быстрых природных процессов.
Глядя в глаза патриарху, Мессия понял не только свою ошибку, но и то, неожиданное для него, обстоятельство, что Алексий за две недели, которые прошли после его предыдущего визита, значительно продвинулся по пути генетического совершенствования. Читать мысли, во всяком случае, он научился. Ну и хорошо: разговор на уровне подсознательных мотивировок упрощает принятие согласованного решения.
Секретари заерзали за своими столами – Мессия и его гость вот уже несколько минут сидели неподвижно, глядя друг другу в глаза. Фиксировать разговор мыслей секретари пока не научились, хотя и улавливали обрывки. Новые проповеди по телевидению... Передача генетической информации... Генетическая эпидемия... Разговор служителей Господа или биологов на теоретическом семинаре?
– Вы правы, отче, – сказал Мессия, хотя мысль его явно не успевала за суетой подсознательных выбросов, и в чем, собственно, прав был Алексий, он не смог бы объяснить, если бы секретари попросили сейчас поточнее сформулировать идею.
– Прихожане России, – сказал патриарх, – ждут Мессию, и я тоже думаю, что этот визит принес бы замечательные плоды.
– Непременно, – пообещал Мессия.
– Скажите, отче, – неожиданно для самого себя добавил он, – знакомо ли вам такое название – Саграбал?
Слово это всплыло совершенно бессмысленно и безотносительно к беседе. Он не знал, что оно означает, и, судя по недоуменному взгляду патриарха, тот не знал тоже. Алексий мог и не отвечать.
Мессия встал – попрощались они тепло, оба понимали, что подумано и решено было во много раз больше, чем сказано вслух, и лишь впоследствии эта беседа начнет влиять на процесс принятия решений.
– Я все чаще думаю о Христе, – сказал Мессия, – и готов, в принципе, принять последнюю версию.
– Вы имеете в виду...
– Именно.
– Было бы хорошо, – задумчиво сказал патриарх, – если бы вы сказали об этом во всеуслышание.
– Я подумаю, и Создатель просветит меня в этом, – произнес Мессия.
После ухода патриарха секретари, воспользовавшись минутной передышкой, принялись записывать те крохи информации, что перепали их напряженным мозгам непосредственно из мыслей, носившихся в воздухе комнаты. Мессия сидел, закрыв глаза и погрузившись в раздумья. Потом повернулся к Яакову, отвечавшему за контакты с министерствами.
– Мне нужно, – сказал он, – знать, прилетела ли вчерашним рейсом Эль-Аль из Москвы женщина с ребенком. Женщину зовут Людмила. Фамилия... нет, точно не знаю и потому не хочу тебя путать. Это возможно?
– Конечно, – сказал Яаков и отстучал запрос в компьютер Бен– Гуриона.
Саграбал, – подумал Мессия. Красивое название. Знать бы еще – что оно означает. Почему эти два слова пришли на ум одновременно – Саграбал и Людмила? Что, однако, происходит там – в мыслях, которые даже и мыслями еще не стали? Будто два человека во мне одном. И тот, невидимый, куда умнее, тоньше, понятливее, чище даже... И тот, в глубине, знает что– то о Дине. Я знаю, что он знает. Потому я не бьюсь головой о стенку. Не рву на себе волосы.
– Людмила Купревич, – сказал Яаков, – с сыном Андреем, десяти лет.
– Да, – сказал Мессия. Теперь он знал. В том числе и то, что произойдет через несколько часов.
x x x
– Твой папочка будет удивлен, – повторила Людмила, поправив на плече ремень от сумки. – Не отходи от меня далеко. Ох, как он удивится!
Она понимала, что прежде, конечно, нужно будет отыскать в этом Израиле, сейчас больше похожем на стройплощадку Вавилонской башни, своего сбежавшего мужа. Точнее – бывшего мужа. Но проблема поиска не представлялась ей столь уж существенной. В современном государстве учет граждан должен быть на высоте. В еврейской стране – подавно. С некоторых пор Людмила ощущала свою причастность к еврейскому народу, и поначалу решение переехать на Землю обетованную объясняла именно этим неожиданным для нее самой чувством сопричастности. Пять лет жизни с Ильей ни к чему подобному не привели – напротив, когда ее раздражение достигло той стадии, за которой единственным выходом оставался развод, она думала, что все отрицательное в характере бывшего мужа идет от национальной склонности к снобизму, самолюбованию, преувеличению собственной персоны.