Людмила могла бы ответить, но, во-первых, китайские репортеры не приходили брать у нее интервью, а во-вторых, людей Кода ответ на этот вопрос не интересовал.
Людмила жила в правом крыле Дома Мессии, где ей отвели очень хорошую комнату с видом на большой Тель-Авив и скрытое за домами море. Людмила стояла у окна, и ей казалось, что она видит волны прибоя и линию, отделявшую воду от неба, столь же тонкую и прямую, как та невидимая линия, что отделила для всех людей прошлое (когда Мессия еще был с ними) от будущего (когда люди Кода воссоединятся со своим Мессией).
Что было бы, – думала она, – если бы я не прогнала Илью– первого? Если бы я уговорила его бросить глупости и заняться репетиторством, чтобы ребенку можно было купить на рынке апельсины? Когда Мессия сказал – в первые же минуты знакомства, надо отдать ему должное, – о том, какую роль в его личной судьбе и судьбе всего мира сыграл ее бывший муж, Людмила не поверила. Мгновенное ощущение неправды, конечно, прошло, но впечатление несоответствия, этакое гамлетовское состояние противоречия между словами и действиями – осталось. Насколько она знала Илюшу, он не "тянул" на глобальные поступки. Он мог поскандалить, но все равно после скандалов она делала по-своему. Но вот не бросил же он свое хобби, предпочел уйти из семьи!
Ответ на вопрос – что, если бы Илья остался? – представлялся Людмиле очевидным. Она не стояла бы сейчас у окна. Андрей сейчас был бы с ней. В Москве. Никакого Мессии не существовало бы. То есть, он, конечно, пришел бы в конце-то концов, но произошло бы это Бог знает когда в будущем, и никакой фантаст не смог бы предсказать это событие, потому что все Мессию ждали и мало кто верил.
Мир сошел с ума, если смотреть со стороны. Только с какой стороны смотреть правильнее? Если с Востока, то – с ума посходили все, в ком текла хоть молекула еврейской крови. Куда они, называющие себя людьми Кода, собираются? В другие страны? На другие планеты? Где их корабли и ракеты? Ясно, что в один прекрасный день сотни миллионов человек оглянутся по сторонам, поймут, что уходить некуда, и тогда произойдет катастрофа! Западная цивилизация окажется отброшенной на десятки (сотни?) лет, и Восток одержит верх без борьбы, заняв в иерархии культур достойное его место...
А если смотреть с Запада? Разве не представляется Восток и все, с ним связанное, глубоко враждебным, и разве не хочется уйти, пуститься в путь, разве не чувствует себя сейчас каждый человек Кода древним иудеем в египетском плену, когда уже сказал фараон "отпускаю народ твой", и можно идти в пустыню, но Моисей медлит, он куда-то отлучился, а люди, собравшись, переминаются с ноги на ногу, ждут слова "вперед!", но голос с неба молчит, да и нет ведь никакого неба, и голосу раздаться неоткуда...
Людмила прислушивалась к себе и ощущала какие-то толчки, будто ребенок шевелился в ее чреве, и, как десять лет назад, она не понимала, чего он хочет, и было ей сладко и страшновато. Это Андрей. Людмила не сомневалась, что невидимая связь между нею и сыном не прервалась с его уходом, только поэтому она смогла выдержать, знала, что нужно не метаться, но – ждать. И только поэтому она не сошла с ума, когда вслед за сыном ушел Мессия. Она чувствовала, что потеря не окончательна, что скоро придет и ее черед отправиться следом, этого момента она ждала, стоя у окна и глядя на редкие розовые облачка, освещенные заходящим солнцем и похожие на свиные хвостики...
По телевидению передали, что в Москве люди выходят из домов и идут в сторону Красной площади – большинство налегке, но многие катят тележки, несут тяжелые сумки. Во многих городах Европы и Америки происходило то же самое. А здесь, в Израиле – об этом передали еще днем, – люди шли в Иерусалим, шоссе номер 1 стало похоже на живую ленту. Молодые шли пешком, не оставив проезда для транспорта, и стариков везли по старой дороге через Бейт-Шемеш...
Люди были подобны леммингам, совершающим самоубийство, толпами бросаясь в океанские волны. Люди Кода действительно казались закодированными – зомби, как сказал комментатор одной из программ телевидения Дели. Людмила смотрела репортажи по всем восьмидесяти каналам, и это слово на фоне живых лент, тянувшихся к Стене плача в Иерусалиме, на Капитолийский холм в Вашингтоне, к Собору святого Петра в Риме, к Эйфелевой башне в Париже, на центральную площадь в любой деревушке Европы и Америки, это убивающее все живое слово "зомби" запомнилось Людмиле просто потому, что остальные слова англоязычного комментатора остались непонятными.
Почему я не со всеми? – спросила она себя наконец. И сама же ответила: потому что жду сигнала. Андрей или Мессия, а может, и Илья-первый должны позвать меня.
Ей принесли ужин. Официант – бородатый, в кипе, и не такой уж молодой, со странным трагическим блеском в черных глазах – поставил перед Людмилой поднос с салатами и куриным крылышком, помедлил у двери и, наконец, решился сказать:
– Госпожа, Дом Мессии пуст. Исход начался, и мы прежде всего слуги Всевышнего, а потом уж...
– Я знаю, – сказала Людмила. – Но я не могу уйти со всеми...
– Я знаю, – в свою очередь подтвердил хасид. – Я всего лишь хотел сказать, что холодильники на кухне полны, и еды хватит надолго. Есть свет, идет вода... И я... все мы... очень надеемся, что твое одиночество не затянется, и Он позовет тебя.
– Скажи мне, – Людмила хотела дотронуться рукой до этого человека, может быть, последнего, кого она видит, но не сделала этого – хасид не понял бы жеста, счел бы его кощунством, – скажи, тебе не жаль оставлять все это (она неопределенно повела рукой) и уходить неизвестно куда... неизвестно зачем... а здесь все останется тем, кто не воспринял Кода, и земля станет другой, и эта страна тоже. Так трудно было строить государство, и так легко покидать?
– Хасиды никогда не говорили, что государство нужно строить. А наши братья из "Натурей карта" никогда в нем и не жили, предпочитая галутную Палестину. Ты это знаешь. Только приход Мессии дает евреям право иметь свое государство на Земле обетованной.
– Вот эта земля...
– Мы думали так. Мы не понимали Всевышнего. Слова Мессии открыли глаза на промысел Божий. Мы все еще в плену египетском. Перед нами пустыня. И никто не знает, где находится земля, текущая молоком и медом. Моше рабейну еще не повел нас. То, что записано в Торе, – было. Коэлет сказал: ничто не ново. Это так. Но ничто не повторяется в точности.
– Ты не ответил, – Людмила прерывисто вздохнула. – Я спросила: тебе не жаль?..
– Жаль. Мы жили здесь, мы мучились здесь. И думали, что это дом наш. Но ведь и сыновья Яакова в земле египетской думали так же. Пока их не разбудил Моше.
– Но тогда был плен, и был фараон, который не отпускал народ твой, а сейчас...
– История повторяется, госпожа.
Хасид отступил за дверь и тихо прикрыл ее с той стороны.
Есть не хотелось, Людмила пощипала курицу, попробовала салат из кукурузы с ананасом. Она вслушивалась в себя, ждала, что Мессия позовет, наконец, но в душе было пусто, и она не хотела включать телевизор, чтобы не видеть этого бегства, этих людских рек – так не могло продолжаться долго, даже несколько часов, что-то должно было произойти.
x x x
Открыв глаза и еще не поняв, где находится, Муса Шарафи прежде всего инстинктивным движением выбросил вперед правую руку, чтобы защитить себя от удара. Рука встретила пустоту, и Муса подумал, что сейчас упадет. Это было невозможно – он и так лежал на спине, а над ним сияло небо такой ослепительной синевы, что Муса лишился бы зрения, если бы мгновенно не зажмурился.
Муса не умел бояться, инстинкт самосохранения рождал в нем иные эмоции – гнев, жестокость, желание мстить. Если он не боялся людей – самых страшных созданий Аллаха, – то ни чужое небо, ни чужое солнце не могли вызвать у него не только паники, но даже недоумения.
Доли секунды понадобились Мусе, чтобы напрячь мышцы и вскочить на ноги, готовясь отразить любой удар Мессии, откуда бы он ни был нанесен. Однако никакого Мессии не было и в помине – во всяком случае, не было нигде вплоть до самого горизонта.