– Большая часть – негры из Африки, – пояснила Джоанна. – Никогда бы не подумала, что в них есть хоть молекула иудейской крови. И еще – какие-то закомплексованные личности, по-моему, из Восточной Европы.
– Думаю, что народы просто тасуются, как карты в колоде, – задумчиво произнес Ричард. – И потому проблема лидера представляется мне как нельзя более актуальной. Собрать всех, объединить, повести...
– Куда? – спросил И.Д.К. – Боюсь, Ричард, вы неверно представляете себе суть нашей вновь обретенной родины.
– Повторите-ка, – потребовал Ричард. – Как это вы сказали: "вновь обретенная родина"?
– В том-то и дело. Разве Мессия не говорил этого?
– Не так прямо. И, честно говоря, я не очень ему верил. Собственно, сначала я удивлялся – что это происходит с доброй половиной человечества? Пока вдруг не прихватило самого. Нет, ни о какой родине я не думал. И Джоанна тоже – верно, дорогая? Скорее, инстинкт толпы. Вдруг подняло, понесло, вихрь такой, знаете ли... Если по Фрейду...
– Нет, – сказал И.Д.К. – Фрейд здесь совершенно не при чем. В вас заговорили гены, молчавшие тысячи лет.
– Да, понимаю, – кивнул Ричард. – Никто из нас, насколько я могу судить, не испытывает сожаления об утраченной Земле. Это потрясающе, это, наверное, самое удивительное из того, что могло произойти... И следовательно, нам нужно здесь организовать новое общество.
– Вот этого я и боюсь больше всего, – возразил И.Д.К. – Что кто-то примется организовывать новое общество. Мне кажется, что никаких государственных образований здесь быть не может.
– Но тогда мы просто не выживем! Каждый сам по себе, в чуждом мире! Да, я понимаю, что вы хотите сказать. Мир наш, и он не может быть чужд, раз уж у нас нет даже малейшего сожаления по оставленному дому. Верно. Но этот мир чужд физически – при всем видимом психологическом комфорте, который является, как я понимаю, следствием инстинкта, а не разума. Мир чужд физически, он может быть враждебен. Нужно бороться. Значит...
– Я не знаю, что это значит, – устало возразил И.Д.К. – Мне кажется, что вы неправы.
– О женщинах вы, конечно, забыли, – подала голос Людмила. – Вопросы управления – мужская роль в обществе, да?
– Сударыня, – галантно произнес Ричард, поклонившись. – Управление – роль женская. Позволю себе напомнить известную пословицу о том, что если муж – голова семьи, то женщина – шея. А если муж глава государства...
– Ну спасибо, – сказала Людмила. – Я вот, кстати, шея без головы, поскольку мы с Ильей в разводе уже несколько лет. Ощущение не из приятных. Синдром безголовой курицы... Но я не о том. Вы не желаете управлять и не желаете, чтобы управляли вами? Ваше дело. А я хочу управлять. Более того, я знаю, что буду это делать. Иначе этот мир не станет нашим. Есть вопросы... Ну например, на каком языке мы спорим? Вы, Ричард, англичанин, я русская, а Илья с Диной евреи из России. Я говорю именно о языковой среде, так-то мы все, видимо, потомки древних иудеев, раз уж оказались здесь.
– Я как-то не подумал, – озадаченно сказал Ричард.
– Дорогой, Людмила права, – вступила в разговор Джоанна. – Вы говорите, я слушаю, я все понимаю, и я не знаю, почему я понимаю. Этот язык – он во мне, но я его не изучала.
– Это иврит, – сказал И.Д.К. – И не воображай, Люда, что тебе первой пришел в голову этот парадокс. Наш иврит так же подсознателен, как и отсутствие ностальгии. Язык Кода.
– Ну конечно, – с иронией сказала Людмила. – Именно в подсознании у тебя сидело сочетание "языковая среда". Да в древней Иудее...
– В Иудее, согласен, не знали таких слов. Но иврит, Люда, куда древнее. Повторяю – это язык Кода. И те, кто создавал его, были умнее нас нынешних. И слова знали куда более мудренные, чем знаем мы. Слова эти будут еще всплывать из подсознания. Новые слова старого языка. Я так думаю.
– И опять мы пришли к этому вопросу, – сказала Дина, которая стояла в стороне, обняв за плечи Андрея.
Людмила повернулась к ней.
– К какому вопросу?
– Кто создал это? Язык, который мы вспоминаем, не зная. Живую траву. Небо-карту. Землю.
– Творец! – сказал Ричард без тени сомнения.
– Несомненно, – насмешливо согласилась Людмила. – Чтец читает. Пахарь пашет. Думает мыслитель. А творит, естественно, Творец. Это что – ответ на вопрос Дины? Кто он, ваш Творец? Нематериальный Бог? Материальное существо? Личность? Невидимая сущность? Вы можете ответить?
– Я могу, – услышали они глубокий голос, похожий на звук трубы архангела, никогда никем не слышанный, но знакомый интуитивно и узнаваемый без труда.
У берега речушки, взявшись за руки, стояли двое.
– Илюша! – воскликнула Дина и отступила, спряталась за Андрея.
– Мое имя Йосеф Дари. А это – Муса. Мы вернулись.
x x x
Сара Абовна выглянула в окно и, не увидев внука, сказала мужу:
– Наум, Хаим опять ушел со двора, пойди посмотри.
Наум Исакович заложил карандашом страницу, вздохнул и, сменив тапочки на спортивные туфли, вышел из квартиры.
Хаим обычно проводил время с соседскими ребятами – Аликом и Шаулем. Алик был из "русских", хотя и не понимал по-русски ни слова, потому что родился в Израиле, да и родители, прибывшие еще в начале семидесятых, успели подзабыть большую часть идиоматических выражений, известных каждому, кто вырос на просторах шестой части суши от Бреста до Владивостока. Шауль, сын выходцев из Южной Африки, понимал по-русски два слова: "дай" и "спасибо", причем, как подозревал Наум Исакович, "дай" в понимании Шауля было все-таки ближе ивритскому "хватит".
– Хаим! – крикнул Наум Исакович, завернув за угол и оказавшись на детcкой площадке с качелями и деревянным строением, напоминавшим сказочную крепость. Внука не оказалось и здесь, и где его искать теперь, Наум Исакович не знал.
В прежние времена Хаим мог пойти с ребятами к ним домой – к Алику, например, чтобы поиграть на компьютере, или к Шаулю, чтобы послушать очередную историю из африканского фольклора с еврейским оттенком, которые в избытке хранились в неисчерпаемой памяти деда Шауля. Впрочем, скорее всего, дед сам эти истории и придумывал. Но вот уже больше недели не было здесь ни Шауля с Аликом, ни их семей, да и вообще в квартале было пусто, тихо и гнусно, как на кладбище. После начала Исхода, особенно после того, как ушел зять, объявивший себя Мессией, город опустел быстро, в течение двух-трех дней все было кончено. Семьи Шауля и Алика ушли в числе первых; сразу после передачи, во время которой Илья исчез с экранов, не договорив своей речи, обе семьи отправились пешком к центру города, то ли к Стене плача, то ли к мельнице Монтефьоре, и обратно не возвратились, как не возвратились десятки тысяч жителей Ир-ганим и других кварталов Иерусалима.
Наум Исакович чувствовал, что так надо, что происходит нечто, для евреев всего мира вполне естественное, но ни в самом себе, ни в жене своей Саре подобного желания он не ощущал. Сара очень болезненно восприняла исчезновение дочери, прошло полгода, а рана не затянулась. Зять их, этот новоявленный Мессия, никакого интереса к судьбе жены и сына не проявил, то ли оказавшись выше подобных житейских сложностей, то ли по каким-то высшим каналам получивший информацию о том, что с Диной все в порядке и не стоит волноваться о ее судьбе. Если так, то почему он, имевший в своем распоряжении любые средства связи, не удосужился успокоить тестя и тещу?
Сара и прежде не любила Илью Давидовича, не отличаясь в этом от своего мужа, а после исчезновения Дины возненавидела зятя лютой еврейской ненавистью. Еврейская ненависть, в понимании Сары Абовны, отличалась от русской или английской тем, что, ненавидя, нужно продолжать поддерживать с предметом ненависти нормальные человеческие отношения, давая возможность означенному предмету одуматься и усовеститься.
После исчезновения Дины жизнь сначала вообще потеряла смысл, а потом отчасти приобрела его опять, потому что нужно было ухаживать за внуком, оставшимся без родителей, ибо какой родитель из Мессии, ни разу за полгода не соизволившего поднять трубку своего правительственного телефона?