Первое касается начальной стадии Исхода, того, что нынешние историки называют Поиском единства. Хочу напомнить, что в конце ХХ века на Земле было немногим более трех миллионов человек, знавших текст Торы, соблюдавших достаточно большое количество заповедей и, следовательно, потенциально способных понять все происходившее без дополнительных указаний. Однако именно эти люди, как оказалось, были совершенно не готовы слушать и видеть. Они сохранили Код, они дали возможность продолжиться историческому процессу, но оказались в своеобразной роли катализатора, лично в процессе не участвующего. Я полагал, что судьба Йосефа поэтому должна быть понятна большинству читателей – с ним просто не могло случиться ничего иного, кроме смерти: принципиального разлада между душой и телом, духовным и материальным.
И равно судьба Ильи Кремера – вынужденного Мессии – не могла быть иной, поскольку и в этой личности разлад оказался безнадежным.
Профессиональным историкам, озабоченным поисками истины в деяниях Вершителей Исхода, я готов представить все необходимые ссылки и все априорные идеи, которые легли в основу данной реконструкции, ибо, естественно, несмотря на беллетристичность, перед вами выверенное историческое исследование, и я готов доказывать каждое слово, явление, поступок, причину и следствие.
Я призываю читателя руководствоваться не собственными представлениями о сути исторического процесса, а положиться на реконструкцию автора и последовать за авторской логикой до конца, сдерживая недоумение и даже недовольство.
В доказательство того, что автор все же не окончательно ниспровергает все известные истины, предоставляю читателю самому догадаться, какое имя было названо в ответ на вопрос Йосефа.
Десятое имя в миньяне Вершителей Исхода.
Часть пятая. ДВАРИМ (СЛОВА)
Когда наступил вечер и тьма начала сгущаться, оказалось вдруг, что Людмила терпеть не может двух вещей: мрака и бездонного черного неба.
– Мне нужна комната, – сказала она, – четыре стены и потолок, чтобы не вопить от страха. Мой дом будет стоять здесь.
Она показала на вершину холма, с которой открывался замечательный вид на лесную опушку и овражек.
– Вот здесь, – повторила она твердо, будто зная заранее, что за этим последует.
А последовал за этим легкий вздох, и что-то огромное и невидимое, заполнившее все окружающее пространство, всхлипнуло и материализовало из себя простой куб. Куб появился там, куда указывала Людмила – дом без окон и дверей, просто коробка, в которую невозможно было войти.
Совместными мысленными усилиями (особенно старался Андрей, воспринявший происходящее как новую увлекательную игру) создали дверной проем и три окна, потом долго старались вообразить дверь и навесить оконные рамы со стеклами, ничего из этого не вышло, все мешали друг другу, и кончилось тем, что И.Д.К. сказал:
– А ну-ка разделимся. Каждый займется жильем для себя, все мы думаем вразнобой, нет у нас еще культуры мысли.
Почему-то эти слова обидели Мусу, который до того очень тщательно и терпеливо повторял все, что делал И.Д.К. Муса повернулся и пошел к лесу, его не задерживали и лишь утром обнаружили, что для ночлега он создал себе странное сооружение, напоминавшее покосившийся барак.
Ночь И.Д.К. провел под черным небом, беседуя с Йосефом и Ричардом. Людмила с Андреем спали в домике, который через час-другой стал похож на небольшую виллу с остроконечной крышей; Дина с Джоанной придумали себе странное сооружение: четыре столба под крышей, которая могла защитить разве что от дождя, да и то лишь в безветренную погоду.
Хаим дал о себе знать той ночью – Дине приснился кошмар, она вскрикнула и проснулась, а И.Д.К. сразу же увидел отблеск ее сна. Конечно, это был Хаим, потому что изображение исходило не из центров сна, а из той области мозга, что отвечает за мысленные контакты.
Дальнейшее представлялось простым делом. Если Хаим на Саграбале, то найти его – вопрос времени, не очень большого, даже если мальчик оказался на противоположной стороне планеты.
– Попробуем осмотреть этот мир сверху, – предложил Муса, воображавший, видимо, что опыт полета над пустыней способен помочь ему и на Саграбале.
Тело Мусы лежало на берегу реки. Отправляясь, он заложил руки за голову – казалось, что Муса мечтательно следит за полетом невидимой птицы, тем более, что и в глазах застыло выражение внимательного любопытства.
– Это даже легче, чем в первый раз, – сказал Муса.
Он видел сотни, а возможно, тысячи лагерей – темные точки на серозеленом фоне, мысленный контакт с этими людьми установлен был в момент прибытия, но ни у кого пока не было возможнсти заняться каждой группой отдельно. С высоты сотни километров чужие мысли, как показалось Мусе, воспринимались более отчетливо – все, кроме Хаима.
– Я больше не поднимаюсь, – объявил он, – и попробую облететь планету.
– Нет! – одновременно воскликнули И.Д.К., Йосеф и Ричард.
– Это займет слишком много времени, – пояснил И.Д.К. – Ты недостаточно высоко, чтобы разглядеть всю планету за час– другой.
– Что ж, – спокойно сказал Муса, – тогда я поступлю иначе.
x x x
Муса ринулся за облака, будто в ледяную воду Северного океана – он никогда не был на севере, но холод представлял себе именно так: резкий спазм, судорога в ногах, полное оцепенение. Сознание его было отделено от тела, что не помешало именно телу испытать ужас погружения, и это избавило сознание от шока.
Мир, открывшийся его восприятию, не был ни пространством, ни временем, ни комбинацией этих измерений. Поскольку исчезло пространство, то все, воспринятое Мусой, казалось ему происходившим в нем самом, хотя и не с ним. Поскольку исчезло время, то, вернувшись, он так и не смог распределить события в какой-то последовательности.
Рассказывая в возбуждении Йосефу и И.Д.К. подробности своего путешествия, Муса путался и запутал своих слушателей. И.Д.К., подумав, высказал предположение:
– Саграбал находится вне пространства-времени, это, по– моему, очевидно.
– Это невозможно! – воскликнул Йосеф.
– Почему? – удивился И.Д.К. – Пространство и время – всего лишь четыре из множества возможных измерений Вселенной. И не тебе, верящему в Бога, утверждать, что не могут существовать иные измерения, в которые человек был погружен всегда, но не воспринимал их в силу собственной ограниченности.
Йосеф вспомнил свое погружение в мир сути, свой диалог с Творцом, вязкую тину бассейна памяти и промолчал, но образ, возникший в его сознании, был, конечно, воспринят И.Д.К.
– Ты подтверждаешь мои слова, – сказал он. – Я полагаю, что иные измерения Вселенной могут ассоциироваться в нашем сознании, за неимением специфических органов чувств, с какими-то качествами характера. Муса обнаружил, что Саграбал находится в измерении совести, только и всего. Если я прав, то приключения Мусы можно расположить следующим образом. Первое. Оказавшись за облаками, он прежде всего осознал себя как совесть всего человечества.
– Это было потом, – сказал Йосеф.
– Это было сначала, – возразил И.Д.К. – Муса рассказал об этом своем ощущении в последнюю очередь, но из этого не следует, что ощущение было последним. Муса ужаснулся тому, что совершал на протяжении своей истории. Ужаснулся тому, сколько погубил цивилизаций, и понял, что спасти себя – и всех нас – может, лишь искупив свои поступки – поступки человечества, – пусть даже совершенные неосознанно...
– Илья, – вмешалась Людмила. – Ты, как всегда, усложняешь. И, как всегда, берешь на себя обязанности интерпретатора. Дай нам всем разобраться. Пусть говорит Муса.
– Он уже сказал, и никто ничего не понял.
– Пусть покажет еще раз. Если я должна пять раз выслушивать твои интерпретации, чтобы понять их, то с тем же успехом я могу пять раз послушать Мусу, и тогда, возможно, пойму сама.
И.Д.К. пожал плечами.
Муса, по-прежнему лежавший на траве, подложив под голову руки (вернувшись, он даже не переменил позу), смотрел на облака, будто продолжал видеть их изнанку. Мысль его, сначала хаотически перескакивавшая с предмета на предмет, успокоилась за те полчаса, что миновали после возвращения.