Никуда.
x x x
У Мусы были свои соображения, которыми он не хотел пока ни с кем делиться. Скрывать свои мысли он не умел – точнее, ему казалось, что, если он старается о чем-то не думать, то окружающие сразу узнают об этом его намерении и из любопытства (а может, и по иным причинам) начинают копаться в глубине – в том, что И.Д.К. называет подсознанием. Ему это не нравилось. Но еще меньше Мусе нравилось, когда на него не обращали внимания, когда его мысли игнорировались; в этом, конечно, заключалось противоречие, и Муса разрешил его стандартным методом, многократно описанным в теории творчества, хотя, естественно, никаких книг подобного рода Муса не читал.
Решение представлялось единственно верным.
Впервые за много дней Мусе захотелось помолиться. Он и в той жизни далеко не всегда совершал намазы, а здесь, на Саграбале, и думать забыл об этом, да и не знал, как это делать – где Мекка, в какую сторону направлять мысленные призывы? Сейчас у него почему-то не возникло сомнений, Муса опустился на колени, собрав траву-дорожку в подобие коврика, повернулся в ту сторону, где, как он знал, И.Д.К. и Дина видели Стену имен, отыскал на этой несуществующей и, возможно, не существовавшей, Стене, имя Аллаха – он сам поместил это имя между землей и облаками так, чтобы удобнее было смотреть, не задирая головы, – сказал "О Аллах, всемилостивейший и всемогущий" и, услышав тихий полувздох– полустон, принял его за ответ. Последние сомнения исчезли. Муса знал теперь, что ему делать.
Он не подумал о том, что решение его противоречит всем законам природы, даже если они созданы были самим Аллахом.
x x x
Бросившись будто с обрыва, Дина и оказалась там, куда можно попасть, нырнув в беспросветную глубину.
Темнота. Тишина. И ощущение, будто в уши попала вода. И плывешь куда-то, не различая верха и низа. Невесомость?
– Хаим! – позвала она, но мысль, как в вату, вонзилась в черноту и отразилась от нее, вернулась к своему истоку, и отразилась опять, и мгновение спустя только эта мысль и существовала во всей Вселенной, повторенная бесконечное число раз, свернувшаяся кольцом, кусавшая свой короткий хвост и уже не пытавшаяся вырваться.
– Илюша! – позвала она, и этот призыв, как и предыдущий, обратился в собственную противоположность, никого ни к чему не призывая, и потому Дина поразилась, услышав ответ.
Услышала?
Ответ на свой призыв она ощутила жесткой преградой на пути, ударом о твердую поверхность – эта поверхность и была откликом, она означала:
– Дина! Ты пришла ко мне!
– Господи, Илюша! – возглас Дины тоже был подобен твердой грани, уперевшейся в броню и не способной продавить или разбить преграду. Что могли сделать две твердые поверхности в мире, где нет звуков, а существует лишь смысл, этими звуками передаваемый?
– Илюша! Где ты, что с тобой?
– Где? Я не задаю себе такого вопроса. Что со мной? Я в порядке, Дина, я вывел народ из Египта, а ты с Ильей проведешь людей через Синай.
– Я с Ильей...
– Не пугайся в мыслях своих.
– Я виновата перед тобой, Илюша...
– Не более, чем любой человек перед любым другим, Дина.
– Ты знаешь?..
– Конечно.
– Как? Где ты?
– Дина, ты задаешь этот вопрос вторично. Правильно ли спрашивать, где свет? Где тьма? Где разум? Если ты хочешь знать, скажу: я видел вас всегда. Если ты спросишь – когда именно, то не получишь ответа, потому что "когда" имеет не больше смысла, чем "где".
– Ты меня поражаешь, Илья... Ты другой.
– Дина, я и не подозревал, что в тебе столько предрассудков.
– Во мне? Я...
– Именно в тебе. Йосеф, попав в аналогичную ситуацию, нашел и нужные слова, и нужные мысли. А ты мечешься – мне даже уследить за тобой трудно.
– Я ничего не понимаю, Илюша, объясни. Замечательно, что ты жив и...
– Почему ты решила, что я жив?
– Но...
– Дина, я умер в тот момент, когда тело мое перешло к Йосефу. Я – единственный среди миллиардов людей – не вернусь к жизни, когда настанет час воскрешения. Таков мой удел, и не спрашивай меня, нравится ли мне это. Не спрашивай меня, хорошо ли это. Не спрашивай вообще ни о чем, потому что на большинство вопросов я не смогу ответить.
– Тебя... тебя можно увидеть?
– Разве ты меня не видишь?
– Я... Не глазами.
– А разве Илью ты видишь глазами? Глазами вообще ничего нельзя увидеть – даже поверхность вещи, и ту не целиком.
– Я ищу Хаима, Илюша. Нашего сына.
– Знаю.
– И знаешь, где он?
– Где? Да, это легко. Когда? Вот вопрос. А есть еще – зачем? Почему? Как?
– Андрей – это сын Ильи – видел Хаима и говорил с ним.
– Знаю. Они совпали в координатах цели и смысла, но лишь на незначительный квант измерения причины. Изменились причины, и Хаим сейчас в других уже координатах цели, и...
– Как мне найти Хаима? Илья, ты всегда был демагогом! Илья, ты отец, ты мой муж, и ты...
– Дина, дай себе труд немного проплыть по течению. Волны смысла баюкают не хуже океанской зыби... И ты поймешь, почему не нужно искать Хаима. Почему не нужно искать кого бы то ни было вообще.
– Илюша, я боюсь тебя. Ты стал другим.
– Ты тоже, Дина.
– Ты любил меня...
– Есть и такое измерение. И мои координаты в нем далеки от твоих. Я мог бы показать тебе – насколько далеки.
– Илюша, мы должны быть вместе...
– Мы вместе. Мы – это ты, Илья, Людмила, я, Йосеф, Хаим, Андрей, Муса, Джоанна и Ричард. Нас десять – десять человек, составляющих Миньян. Мы вместе. Поэтому я и говорю тебе – не нужно искать Хаима. Ты не найдешь его там, где он есть, а искать там, куда он еще не пришел – бессмысленно. Мы вместе – и Хаим тоже.
– Да, – сказала Дина.
x x x
В дальний лагерь Людмилу вызвала Джоанна.
– Ох, кажется, началось, – добавила она.
Людмила бросилась на зов Джоанны прямо сквозь плотное тело планеты, сквозь ее кору, мантию и раскаленное ядро (во всяком случае, мгновенная смена ощущений располагалась именно в такой последовательности).
Дальний лагерь находился еще в стадии формирования. Ричард трудился, создавая, подобно джинну, дворцы по собственному вкусу. Больше всего эти сооружения были похожи на искаженные копии Вестминстерского аббатства – они были столь же монументально массивны и устремлены в небо. Это, конечно, не имело значения – внутри, как убедилась Людмила, заглянув в один из дворцов, было светло, даже светлее, чем снаружи; стены оставались прозрачными, если кому-нибудь из обитателей не приходило в голову уединиться, а на потолке сверкали тысячи звезд земного неба – вероятно, для создания у вновь прибывших комфортного ощущения близости к оставленной родине.
Джоанна – сбросив платье, только сковывавшее движения, она стала похожа на постаревшую Венеру с полотна Тициана – сидела на своеобразном пуфике, который для нее соорудила трава– дорожка, а перед ней стоял, глядя вдаль, нелепого вида оборванец – мужчина лет сорока, в широкополой помятой шляпе, завернутый, будто в саван, в серую накидку, возраст которой, судя по многочисленным потертостям и прорехам, был наверняка больше, чем возраст хозяина. Человек был бос и переминался с ноги на ногу, хотя трава-дорожка успела уже разобраться в его желаниях и создала под ногами подобие толстого коврика.
– Вот, – сказала Джоанна. – Это Армандо Лопец, испанец, вяло отрицающий наличие какой бы то ни было связи с евреями. Родился в тысяча триста шестидесятом году после Рождества Христова, а умер... когда ты умер, сеньор Лопец?
– Я уже говорил госпоже, – мысленный голос Лопеца оказался звучным как слегка надтреснутый колокол, – что был убит на улице цмрюльников в Мадриде, когда было мне сорок три года.
– Где же ты был все это время? – задала Людмила невольный вопрос, совершенно лишний, поскольку ответ был ей известен.
Лопец пожал плечами.
– Меня заколол убийца, я почувствовал ужасную боль, и сердце остановилось. Я взлетел и увидел сверху самого себя, я лежал на камнях, и кровь текла из раны в груди...