– А если без натуралистических подробностей? – спросила Джоанна.
– Я понял, что умер, – продолжал испанец, – и понял, что покинул свое мертвое тело. И я отправился на небеса, к престолу Господнему...
– Слушай, – сказала Джоанна Людмиле, – это очень интересно.
– Нет, – подумала Людмила, обращаясь к испанцу, – не рассказывай, лучше покажи.
Лопец покачал головой, гдядя в глаза Людмиле, но нужные образы возникли сами, вызванные воспоминаниями, о которых Лопец и не подозревал.
Он оказался в Чистилище. Это был огромный плоский мир с крышей, на которой проступали странные, плохо различимые узоры. Откуда-то капала вода, и Лопец ловил ее, открыв рот. Он был один, но ему не было страшно, потому что самое страшное уже произошло – он умер, он это знал, а в загробном мире нет ни боли, ни наказаний. Разве что он попадет в Ад.
Он ждал своей очереди быть судимым и осужденным. Он просто ждал – бездумно, как статуя Командора в поэме о доне Хуане.
– Посмотри на небо, – услышал он голос и решил, что с ним говорит Бог.
Бог-отец? Или Бог-сын? А может, Дух святой?
Лопец всмотрелся в небесные узоры и понял, что это – карта. Карта неведомой страны Эльдорадо, о которой он много слышал и куда стремился попасть во время своих морских экспедиций. Но попадал он обычно не в страну мечты, а на Западный берег черной Африки, где однажды едва не погиб, пронзенный отравленной стрелой, выжил чудом, с морем пришлось расстаться, и Лопец был уверен, что доживет до старости, лет до пятидесяти наверняка – разве сравнить опасности столицы с тайнами и страхами мира туземцев?
Не повезло.
Он поведал о своей жизни Духу, говорившему с ним, он даже не пытался скрыть прегрешений – совратил малолетнюю Инессу, и она удавилась, а еще убил своего врага Альфонсо Кохидора – ножом в спину, а что оставалось делать, Лопец мог потерять корабль, и фрахт, и кучу заработанных честной торговлей денег. Были грехи помельче – он уже год не посещал свою мать, слышал, что она бедствует в Севилье, но у него не было времени отправиться туда самому, он посылал деньги с доверенными людьми, но мать не получала их, доверенные люди оказывались на поверку обычными ворами.
– Все не то, – брюзгливо отозвался Дух, – ты не говоришь о главном.
Лопец неожиданно оказался заключен в клетку с прочными прутьями, и хотя он знал, видел, понимал, что решетка вовсе не металлическая, а сделана из его же, Лопеца, покаянных мыслей, она не становилась из-за этого ни менее прочной, ни более гибкой. Он не пытался выйти наружу, да снаружи и не было ничего – равнина, желтовато-сизая, гладкая как лысый череп.
Ему хотелось женщину, и с этим желанием он неожиданно для себя прибыл на Саграбал – в самый центр нового поселения.
– Его увидел Ричард, – пояснила Людмиле Джоанна, – когда Лопец пристал к девушке...
Испанец протянул руки вперед и неожиданно упал на колени, подумав: "Я воскрес!"
– Может быть, есть и другие воскресшие? – спросила Людмила. – А мы просто еще не знаем об этом?
– Мы не задавались подобным вопросом, – сказала Джоанна. – Было достаточно забот с приемом прибывающих с Земли.
Ричард, слышавший каждое слово, вмешался:
– Осмотримся, дамы? Думаю, проблема решится просто.
Она, действительно, решилась просто, но кто знал это – тогда?
x x x
В измерении, которое И.Д.К. назвал измерением совести, Муса чувствовал себя на удивление комфортно. Страха не было, но было волнение, совершенно для Мусы непривычное. И.Д.К., если бы он в тот момент подумал о Мусе, определил бы это ощущение, как нетерпение творчества.
Передвигаться в измерении совести можно лишь по течению – от высокого уровня сознания к более низкому. Эти тонкости физической структуры Мусе были неведомы, он лежал – так ему казалось – на зыбкой волне, и мысль его колебалась от "я отвечаю за все" к стандартному "да провалитесь вы, и пусть мне будет хорошо".
Оттолкнувшись, Муса выпал в трехмерное пространство, пронизанное четвертым измерением – временем. В пространстве Муса ошибся ненамного, во времени – чуть больше, но по всем четырем координатам относительная погрешность не превысила трех-четырех процентов, вполне допустимая погрешность для непросчитанного, проведенного интуитивно, эксперимента...
Было жарко – гораздо жарче, чем ожидал Муса. Судя по растрескавшейся почве, с неба не капало по меньшей мере полгода. Именно здесь, сейчас, а не в двадцатом веке, живут настоящие евреи. Именно им и сейчас он объяснит суть предназначения человека. Так примерно думал Муса – он был уверен, что попал в Иудею времен Второго храма.
Какой-то город (неужели Иерусалим?) был виден в северной стороне, и Муса побрел к людям, не очень понимая, как среди Иудейских гор оказалась похожая на Араву пустыня.
Пройдя, по его оценке, километра полтора, он приблизился к городским постройкам – ближе всего к нему оказалась длинная и высокая стена какого-то сооружения, в стене была открыта дверь, куда Муса и вошел просто для того, чтобы хоть немного побыть в тени. В ту же секунду ему захотелось выскочить обратно: лучше погибнуть от жары, чем от вони, мух и заунывного пения. Однако человек, который выводил невыносимо нудные рулады, уже увидел пришельца, Муса замешкался (по правде говоря, он испугался, потому что в руке у мужчины был большой острый нож) и, не сумев совладать с мгновенным столбняком, оказался вовлеченным в события, к которым вовсе не считал себя подготовленным.
– О боги! – сказал мужчина. – Вы не позволили мне это!
Мужчина говорил по-арабски, и Муса ответил ему на том же языке:
– Я пришел с миром. Мне нужен кров. Я голоден.
Мужчина, казалось, не слышал. Он повторял свое "вы не позволили мне", и Муса сделал несколько шагов вперед. Он находился в открытом дворике сооружения, скорее всего, предназначенного для отправления какого-то религиозного культа. Посреди дворика стояли два заляпанных кровью и грязью идола, а перед мужчиной лежало мертвое тело мальчика лет пятнадцати. И еще – навоз, трупный запах и мухи.
Странные вещи делает с человеком страх, особенно если это ощущение непривычно. Муса не привык к страху. Он не знал, что страх может заставить бежать сломя голову, даже если опасность не очень-то велика. И может заставить идти навстречу явной гибели, потому что, достигнув какого-то, трудно установимого, предела, страх лишает человека способности правильно оценивать ситуацию. Муса просто не мог заставить себя повернуться спиной к человеку с ножом. Оставалось одно – идти вперед, что он и сделал.
Мужчина уронил нож, упал на колени и завопил:
– Боги не приняли жертву! Боги вернули мне сына!
Может, так оно и было?
Некий житель Мекки Абд аль-Муталлиб приносил богам в жертву собственного младшего сына Абдаллаха, поскольку в свое время дал обет: если родятся десять сыновей, одного обязательно пожертвую. Почему бы и нет – я породил, я и убью. Сыновья не возражали, даже сам приговоренный: воля отца – закон. И повел Абд аль-Муталлиб сына своего Абдаллаха к идолам Исафа и Найлы, на задний двор храма Каабы. И принес богам жертву, страдая всей душой. Но боги решили, что негоже лишать человека сына. Как иначе мог Абд аль-Муталлиб объяснить то, что произошло? Кровь еще капала с кончика ножа, когда открылась дверь в задней стене и явился юноша, почти обнаженный, похожий на Абдаллаха взглядом и осанкой. И сказал посланец богов:
– Я пришел с миром!
Слова эти пролились бальзамом на истерзанное сердце отца, и Абд аль-Муталлиб, не сходя с места, дал новый обет: принять посланца богов как собственного сына Абдаллаха, ибо означает это имя – "раб божий". А богам принести иную жертву. И чтобы не впасть в гордыню, Абд аль-Муталлиб решил: пусть назовет жертву прорицательница из Хиджаза, что в Ясрибе.
И было так. Десять верблюдов, – сказала прорицательница, – а если окажется мало, то еще и еще десять. Пока боги не скажут: довольно.
Муса, обросший уже бородой, вынужденный следить за каждым своим словом и жестом, проклинал себя за непродуманность действий (поддался эмоциям, не посоветовался ни с И.Д.К., ни с Йосефом), но понимал, что сделать ничего нельзя, он и не хотел уходить сейчас, и нужно было жить по законам курайшитов, а какие там законы в шестом веке, да еще в Аравийской пустыне, в Мекке, вовсе еще не священной? Мусе казалось, что иссушающая жара выпарила из него все способности, он не мог, хотя и мучительно желал этого, вернуться в серую синеву Саграбала, и даже родная Газа, казавшаяся сейчас красивейшим местом во всех временах, была недоступна – как ни молил Аллаха Муса, как ни напрягал все уровни разума, подвластные его сознанию, сделать он ничего не мог. Он пришел сюда. Он остался здесь. Он ошибся. И нет пути назад. Нет пути.