Выбрать главу

Еще я ухаживаю за садом, слежу за тем, чтобы все там было так, как она хотела. Когда Генри подрастет, я буду приводить его сюда и здесь разговаривать с ним о Элизабет. Пока не знаю, когда расскажу ему о том, как она умерла. Разумеется, он не увидит в доме ничего такого, что могло бы вызвать у него такой вопрос. Уже через несколько дней после смерти Элизабет в доме не осталось никаких следов случившегося несчастья. Тела Хорхе Сантоса, Кейси Мортон и прочих людей лежат теперь где-то на дне морском.

Вся кровь отмыта, галерея отремонтирована и заново обставлена. Даже пушка, из которой была убита Элизабет, выброшена. Теперь она ржавеет на дне нашей маленькой бухты. «Большой Бэнкс» Тинделла затерялся в море. Вероятно, автопилот куда-нибудь да вывел его. Когда я видел его в последний раз, катер направлялся в Атлантику мимо Кубы и Багамов. Никаких следов Джереми, разумеется, не обнаружили. Кажется, никто по нему особенно не скучает. Жена и дети Тинделла поспешили официально объявить о его смерти. Артуро говорит, что они уже судятся друг с другом из-за наследства.

Старый добрый Артуро. Он и мой новый поверенный, старший сын Джереми Йен, взяли на себя все формальности со свидетельством о смерти Элизабет и свидетельством о рождении Генри. Написано новое завещание, все денежные дела улажены. Благодаря умелым действиям моих служащих будущее моего сына обеспечено.

Будущее становится очень важным, когда у тебя появляется ребенок. Я очень много думаю об этом, строю планы. Все дети, наверное, хотят исправить ошибки своих родителей, когда приходит время воспитывать собственное потомство. И я не исключение.

Теперь я склонен согласиться с отцом, полагавшим, что мать была не права, настаивая, чтобы меня воспитывали, как обычных детей. Слишком большую часть своей жизни я провел, сожалея о том, что я не человек, ища общества людей, желая их признания и одобрения. Теперь я ненавижу себя за то, что так долго не мог воспринять наследия своих предков. Однако мне не хотелось бы воспитывать Генри и так, как была воспитана Элизабет: без всякого интереса к живописи, музыке, литературе. Пусть люди никогда не будут нам равными, но мой сын должен уметь ценить многое из того, на что они способны. Я никогда не отправлю его в обычную школу. Если нужно, я буду учить его сам, на нашем острове. Мне хочется, чтобы он гордился собой таким, какой он есть, и в то же время знал, что в мире людей есть много интересного.

Только на третьем месяце жизни Генри я окончательно решил, как строить нашу с ним жизнь. Ему все-таки следует иметь не только отца, но и мать. Возможно, и мне будет лучше, если я найду себе жену.

Обыкновенные женщины меня больше не интересуют. Когда-то давно мой отец говорил мне:

– Познав женщину своей породы, ты уже никогда не захочешь даже прикасаться к человеческим самкам.

Теперь я знаю, что он был прав. Но найти женщину нашей породы не так легко. Мысль о долгих поисках пугает меня.

С другой стороны, меня так радует мой сын! Он уже подрос, и некоторые его мысли даже стали складываться в слова. Когда он не спит, то переполняет мое сознание своим младенческим лепетом. Его чешуйки еще по-детски мягкие, он весь как будто покрыт нежным загаром. Он пока не умеет принимать человеческое обличье, но когда видит, как это делаю я, старается мне подражать. Иногда результаты его попыток вызывают у меня смех: получеловечек с хвостом и ушами, приставленными не туда, куда надо. Тогда я открываю ему свое сознание и ласково прошу его вернуть себе свой первоначальный облик. Мое сердце тает, когда однажды ему удается сотворить себе настоящее детское личико, даже с ямочкой на подбородке, как у меня.

Я люблю лежать с ним на сене и позволять ему ползать по мне, тискать и щекотать его, смеясь вместе с ним. Иногда во время игры он хватает золотую цепочку с медальоном, которую я забрал у Хорхе Сантоса и теперь ношу на шее, когда принимаю человеческое обличье. Он любит играть с медальоном, его завораживает маленький изумрудик посередине.

– Это – твоей мамы, – говорю я ему.

Мне хочется сказать, что когда-нибудь драгоценность перейдет к нему, но я удерживаюсь. И правильно делаю. Мне даже неловко делается – как же я раньше-то не подумал…

На следующее утро я составляю письмо, которое так долго боялся написать. Я сообщаю Саманте и Чарльзу, что их дочь умерла в родах. Им не нужно знать правды. Я просто сообщаю, что она родила чудесного ребенка. И еще одно письмо я пишу Хлое. Сначала идет почти то же самое, а потом: «Твоя сестра очень тебя любила. Она хотела, чтобы у тебя осталось что-нибудь на память о ней. Высылаю тебе вот это. Может быть, когда-нибудь я с радостью увижу это украшение у тебя на шее».

Гомес переправляет письма и медальон поверенному Бладов в Кингстон, фирме «Клейпул и сыновья»,- той самой, которая получила от меня золото для Чарльза Блада. Я даю Артуро и другие инструкции. Он удивленно поднимает брови, выслушав меня, но от обсуждения моих распоряжений воздерживается.

Вечером, когда солнце уже село, а луна еще не взошла, я выношу сына на галерею. Он принюхивается к ночному воздуху и смеется налетающим порывам ветра. Я поднимаю его над головой, и он расправляет свои крылышки, еще слишком маленькие, недоразвитые, толстенькие, чтобы поднять его в воздух.

– Как-нибудь я обязательно возьму тебя с собой на охоту.

Он что-то лопочет в ответ, я улыбаюсь и прижимаю его к себе. Но он пищит и уворачивается, так что я отпускаю его и предоставляю ему наслаждаться ночным ветром.

Где-то недалеко от берега крупная рыба выскакивает из воды, а потом плюхается обратно. Темные волны океана с белыми гребешками набегают на берег. Их шелест и рокот привычны мне, как стук собственного сердца. Я поднимаю голову, смотрю на толпящиеся на небе звезды и улыбаюсь. Когда-нибудь Генри полюбит этот остров не меньше, чем люблю его я. И Хлоя, надеюсь, тоже.

Мне придется подождать несколько лет, пока мой сын подрастет настолько, что сможет менять обличье и вести себя вполне осмысленно. Но у меня достаточно времени. Артуро уже высадился на берегу бухты Монтего, что рядом со Страной Дыр. Мы с Генри сможем переселиться туда задолго до того, как Хлоя достигнет зрелости.

Чарльз и Саманта будут в ярости, но им ничего не останется, кроме как смириться. Если я буду жить рядом, то ни за что не пропущу даже намека на запах. Она станет моей раньше, чем успеет явиться какой-нибудь другой претендент. И тогда мы с ней будем связаны на всю жизнь. Ее родители не смогут помешать нашему союзу.

Конечно, мне не нравится, что приходится завоевывать Хлою таким способом, но у меня нет другого выхода. Даже если бы мне удалось найти другую женщину нашей породы, где гарантия, что мы с ней подошли бы друг другу? А наши с Хлоей вкусы во многом схожи. Когда я думаю о ней, в моей памяти всегда всплывает один и тот же образ: юная темнокожая девочка в шортах, скачущая на лошади за, нашим автомобилем. Хлоя улыбается, ее ноги плотно обхватывают бока лошади, волосы развеваются на ветру, и все ее тело движется в ритме, идеально совпадающем с движениями лошади.

Малыш начинает возиться у меня на руках: хочет, чтобы его опустили на пол.

– Не так быстро, – говорю я ему. Пока мне не хочется спускать его с рук.

Я тоскую по ощущению полета, по азарту, охватывающему во время охоты. Но больше всего я жду того момента, когда, вернувшись с охоты, я принесу Генри еду. Еще я думаю о том, в какой ужас пришли бы люди, если бы увидели нас с ним за совместной трапезой.

Я улыбаюсь этой мысли.

Налетает новый порыв ветра, и нас обдает солеными брызгами. Генри ежится и тоненько скулит. Я обнимаю его, трусь щекой о его щечку и тихо произношу слова, которые мой отец так часто повторял мне, пока я рос, – слова, к которым, надеюсь, мой сын прислушается больше, чем я в свое время:

– Мы такие, какие есть.