Вот в этот‑то «безмятежный» партизанский час из лесной чащи совершенно бесшумно и вышел к нам Жора Артозеев. Кряжистая Жорина фигура, облаченная в черную, мехом наружу, цигейковую куртку, делала его похожим на матерого медведя.
Жора неторопливо повесил на сук вещевой мешок, огладил свою огромную бороду и сказал:
— Здорово, подрывники! Принимаете до своего куреня?
Мы решили, что Жора явился к нам в гости. В этом не было ничего удивительного, да и время самое подходящее.
Мы подвинулись, освобождая гостю место поближе к костру, и подставили ему пустой ящик из‑под тола.
— А ты откудова будешь, козаче? — за всех отозвался Сергей Кошель, принимая Жорины слова за шутку.
— Да я не шучу! — сказал Жора, присаживаясь на ящик. — Я теперь окончательно ваш. Приказ по соединению уже отдан.
— Точно! — усмехаясь, подтвердил командир нашего взвода Садиленко. — Есть такой приказ… Артозеев Георгий Сергеевич, год рождения 1911, женат, под судом и следствием не состоял… Теперь он у нас. Командир отделения!
Мы не верили собственным ушам. Еще бы! Сам Жора Артозеев, знаменитый бородач, теперь в нашем взводе!..
Жора Артозеев с пятью своими товарищами пробился в наше партизанское соединение А. Ф. Федорова в конце сорок первого года из окруженного карателями Добрянского отряда… Там, в районном центре Добрянке, Жора работал еще в мирное время.
Как и о всяком смелом, сильном и удачливом человеке, о нем ходило немало всяких рассказов и легенд.
Утверждали, например, что однажды во время боя в Жориной бороде будто бы запутался диск ручного дегтяревского пулемета, из которого Жора, на диво всем партизанским силачам, мог стрелять с руки, как из винтовки. Чтобы не терять времени, Артозеев вставил в пулемет новый диск, а тот, что запутался, так и остался висеть на бороде. В таком виде Жора и ходил вместе со всеми в атаку.
В другой раз, если верить партизанской молве, Артозеев и еще три разведчика наткнулись на засаду. Жоре под пулеметным огнем удалось развернуть сани, на которых ехали разведчики, но в тот момент, когда испуганные кони рванули назад, лопнула завертка у одной оглобли… Неизвестно, чем бы окончилось это происшествие, если бы Жора не схватил конец оглобли руками и не держал до тех пор, пока не добрались до леса…
Партизанские шутники рассказывали еще и такую байку. Во время одной операции некий гитлеровский солдат, приготовившийся было открыть огонь по партизанам, вдруг увидел перед собой бородатую Жорину физиономию и до того перепугался, что ойкнул, схватился за сердце и упал в обморок.
Было такое или нет — в точности не известно. Но что там ни говори, огромная физическая сила, смелость и хладнокровие в самой критической обстановке, бесшумные, как у лесного духа, движения и удивительное, прямо‑таки звериное чутье, помогавшее Георгию Артозееву в любую ночь без компаса и карты находить дорогу в лесу и в поле, сделали его одним из лучших разведчиков.
Однажды вьюжной декабрьской ночью разведгруппа под командой Жоры Артозеева отправилась на очередное задание. Обстановка вокруг Елинского леса, в котором стояло лагерем партизанское соединение, становилась все тревожнее. На ближних станциях выгружались венгерские и немецкие батальоны. Подпольщики доносили, что в гестапо появились какие‑то засекреченные «специалисты по партизанским делам». Карательный отряд с помощью начальника чуровичской полиции предателя Пахома шарил по всей округе…
Требовалось достать «языка».
Путь разведчиков лежал по большаку, идущему на деревню Ивановку. В том, что этот путь безопасен, Жора не сомневался. В Ивановке немцев не было, об этом еще вечером донес связной. А ночью в партизанских районах оккупанты передвигаться не отваживались. К тому же перед уходом разведчиков одна из партизанских рот отправилась на боевую операцию и в обратном направлении тоже должна была двигаться по большаку на Ивановку.
Поэтому Жора ничуть не удивился и не обеспокоился, завидев впереди на заснеженной дороге, залитой неверным светом луны, мутным пятном пробивавшейся сквозь облака, черный пунктир растянувшегося обоза.
— Наши возвращаются, — негромко сказал Жора. — Быстро обернулись. Давай, пристраивайся!
Разведчик, выполнявший обязанности ездового, подхлестнул лошадей, и партизаны из бокового проселка, выходившего на большак, въехали прямо в центр колонны. Жора хотел было соскочить и бежать вперед, чтобы расспросить о подробностях операции, как вдруг его тонкий слух уловил незнакомое слово. Жора прислушался и похолодел. Сомнений не было: разведчики двигались в немецкой колонне.
«Что делать? Бросить сани и бежать? Разве уйдешь по глубоким сугробам! Драться? Перебьют, как кутят!.. — лихорадочно размышлял Жора. — Да ведь и дело‑то не только в нас самих, а в роте! Если не предупредить, она непременно напорется в Ивановке!» Все это проскочило в Жорином мозгу в одно мгновение.
— Сворачивай на обочину, — прошептал Жора. — Не видишь — супонь развязалась… Да тихо ты! Немцы!
Разведчики, понимавшие своего командира с полуслова, ни о чем не расспрашивали. Они съехали на обочину и принялись «чинить» упряжь. В санях остался один Жора: он прикрылся полостью из домотканого рядна и держал палец на спусковом крючке своего знаменитого «дегтяря».
Партизан то и дело обгоняли подводы с немцами. Многие фашисты плохо переносили мороз и укутались по самые глаза в одеяла. Некоторые время от времени соскакивали на дорогу и, чтобы согреться, вприпрыжку бежали рядом, скрипя сапогами на уезженном снегу. И сзади и спереди раздавалась немецкая речь, вспыхивали огоньки сигарет, всхрапывали, дышали дымным паром кони…
Палец на спуске пулемета закоченел, но Жора не замечал этого. В любую минуту мог раздаться страшный, столько раз уже слышанный оклик: «Рус, партизан! Хальт!». И тогда… Тогда останется одно — драться до последнего.
Хорошо еще, что в немецком батальоне (как выяснилось позже, по большаку двигался именно батальон) были и местные украинские дядьки, насильно мобилизованные в окрестных селах вместе с санями. Может быть, поэтому, а может, и потому, что гитлеровцы совсем закоченели в своих кургузых, подбитых ветром шинелишках, одинокие сани, стоявшие на обочине, не привлекли ничьего внимания.
«Да когда же он кончится, этот чертов обоз?! — стиснув зубы, думал Жора. — Вся гитлеровская армия сюда двинулась, что ли?!»
Наконец мимо партизан проехала последняя подвода. Шум колонны начал удаляться и вскоре затих.
— А ну, давай, разворачивайся! — хриплым шепотом скомандовал Жора. — Да будьте наготове: может, кто из них отстал!
Он не ошибся: и десяти минут не прошло, как впереди послышался конский топот и скрип полозьев.
Партизаны снова съехали на обочину. Присмотрелись: впереди замаячило расплывчатое темное пятно. Приближаясь, оно делалось все темнее и вскоре превратилось в сани, запряженные парой лошадей.
Как только встречные поравнялись с разведчиками, Жора схватил ближнюю лошадь за повод и сильно рванул на себя. Два немца, сидевшие в санях, по самые маковки закутанные в одеяла, не успели и двинуться, как им (не без помощи дядьки–ездового) заткнули рты и скрутили руки.
— Вот так! — удовлетворенно сказал Жора, отирая вспотевший лоб. — И ездить далеко не пришлось, и задание выполнили!.. А теперь жмем!..
Но, пожалуй, самую громкую славу Жора Артозеев стяжал себе в бою на «фашистском проспекте»…
Случилось это в тех же Елинских лесах в феврале сорок второго. Жора только что вернулся из дальней разведки и, завалившись в землянке на нары, спал богатырским сном. Связной штаба, услышав его могучее дыхание, от которого парусом раздувалась смоляная борода, приготовился к сложной операции побудки. Но, к его удивлению, едва он притронулся к Жориному плечу — тот мигом сел на нарах и, поставив пулемет, с которым спал в обнимку, прикладом на колено, спросил бодрым, без всяких признаков сна голосом :