Командир взвода охранения шепотом перечислил фамилии — кому влево, кому вправо, и люди неслышно растаяли в темноте.
Мы тщательно отряхнули себя руками: не дай бог пристанет травинка или веточка, бумажка какая‑нибудь. Останется на «железке» — пропало все: немцы сразу обнаружат мину.
Володе Клокову пришлось немало повозиться, прежде чем он выкопал яму. Сначала он ощупью собрал и отложил в сторону камешки, оказавшиеся наверху. За ними последовал осторожно срезанный слой верхнего балласта. И только после этого он начал копать. Слежавшийся песок поддавался туго. Лопата скребла, как о железо. Володя сквозь зубы шипел проклятия, поминал всех «святых».
А я тем временем монтировал мину. Обмотал изоляцией оголенные провода в местах соединений, установил получасовое замедление, воткнул детонатор в запальную шашку и закрепил его спичкой, чтоб не выскочил.
Наконец яма готова. Мы запихали в нее заряд и сверху установили смонтированную мину. Я положил на кнопку неизвлекаемости, которую мы приделали сами, чтобы враг не мог снять мины, грузик и, придерживая его рукой, взялся за предохранитель.
— Засыпай! — шепнул я.
Володя руками стал сгребать с плащ–палатки землю, утрамбовывая ее кулаками. Скоро я почувствовал, что мои руки, удерживающие грузик на кнопке неизвлекаемости, засыпаны. Наступил ответственный момент — снятие предохранителя. Это самая ответственная часть установки мины. Неверное шевеление, малейшая дрожь в пальцах — взрыв. Конечно, и я и Володя на тренировках, когда вместо взрывателя в мину включалась электрическая лампочка, не раз снимали предохранители. На тренировках получалось все гладко. Но здесь в темноте на железной дороге, по которой вот–вот пройдет вражеский патруль, с настоящей боевой миной, начиненной десятью килограммами взрывчатки, — здесь все выглядело иначе…
— Давай под насыпь! — шепнул я Володе. — Снимаю.
В ответ Володя пробурчал что‑то невразумительное и еще ближе пригнул голову к яме.
— Уходи! — настаивал я. — Не ровен час — рванет.
— Пошел ты к черту! — зло прошептал в ответ Володя. — Снимай, тебе говорят!
Осторожно, чуть шевеля пальцами, я потащил предохранитель. Чуть потянул — выдержка… Еще чуть — и опять выдержка… Еще… Есть!
Палочка предохранителя освободилась. Я осторожно вынул руки из ямки, сунул предохранитель в карман и облегченно вздохнул:
— Готово!
Володя разогнулся. Мы быстро засыпали яму, осторожно уложили верхний слой, камешки, щепки, гайки — все как было. Я был обут в немецкие сапоги и для маскировки несколько раз прошелся по мине. Потом мы подхватили плащ-палатку с оставшейся землей и потащили в лес высыпать…
Оставалось ждать. Если и пойдет вражеский патруль и кто‑нибудь из солдат наступит на мину, она не взорвется: взрыв может вызвать только поезд.
— Почему ты не ушел? — спросил я у Володи, когда вся наша группа собралась в лесу.
— Ты что ж думаешь, я мог вернуться один? Оставить тебя? Ты за кого меня считаешь?..
— А ну как взрыв?
— Погибать так вместе! — отрезал Володя. — И больше говорить об этом не будем!..
Днем на нашей мине взорвался вражеский эшелон…
Случай этот (я говорю о самом процессе установки мины) самый рядовой, обыденный. И Володе Клокову, и всем другим подрывникам–диверсантам не один десяток раз приходилось ставить эмзедушки на вражеских железных дорогах, эмзедушки, которые очень скоро сделались для нас простыми и привычными…
И я рассказал об этом случае лишь ради замечательной черты Володиного характера — никогда, ни при каких обстоятельствах не покидать товарища в минуту опасности…
Представьте себе светловолосого человека в желтой гимнастерке, сшитой из парашютного мешка. На одной ноге он носил сапог, на другой — лапоть из ссохшейся невыделанной кожи.
Так выглядел Володя Клоков. Собственно, настоящее его имя вовсе не Владимир, а Всеволод. Но в отряде он назвался Володей. Вот и присохла к нему навсегда эта кличка–имя.
По твердому выговору, по усеченным словечкам, по букве «о», произносимой чуть более округло, — по всем этим особенностям, сохранившимся и по сей день, когда Володя, Всеволод Иванович Клоков, стал ученым, доктором наук, можно догадаться, что он сибиряк. Так оно и есть: родом Володя из Усть–Катава, окончил институт в Томске и, наверное, остался бы там в аспирантуре, если бы не война…
Что касается кожаного лаптя — «чуня», как у нас называли такого рода обувку, то Володя носил его не от хорошей жизни. В марте сорок второго Клоков и наш главный сибиряк Вася Кузнецов, по прозвищу Чалдон, впервые отправились на диверсию к железной дороге. В ожидании момента, когда можно будет поставить мину, новоиспеченным диверсантам пришлось без малого сутки пролежать на мокром снегу. Взорвать гитлеровский эшелон не удалось — первый блин получился комом. Зато Володя обморозил ногу, и на пальце у него образовалась долго не заживающая язва. Ради «палчика» и пришлось на одной ноге носить чуню!
Если Вася — Чалдон, золотоискатель из‑под Иркутска, прирожденный таежник, как будто специально созданный для партизанской войны, считался у нас «главным» сибиряком, то Володя был главным хранителем неписаных законов партизанской чести.
Каждый новичок, попадавший к нам в подрывной взвод, проходил Володину школу. Если хлопец оказывался стоящим, Володя брал его под свое покровительство. Но не дай бог новичку обнаружить собственнические замашки, струсить или отказать в помощи товарищу! Володя немедленно зачислял его в разряд «штрафников», которые если и ходили на диверсии, то лишь за тем, чтобы на марше нести заряд, ухаживали за лошадьми, чистили картошку, кололи дрова и вообще были на подхвате.
Однажды кто‑то из новеньких притащил с задания кисет табаку. Курево у нас в то время ценилось на вес золота. Курили сушеный лист, крошеную солому и даже конский навоз, почему‑то прозванный табаком «Скачки». Ходили такие выражения: «оставь сорок», «дай на губу», «не бросай — я брошу»…
Командир соединения Алексей Федорович Федоров из своего заветного запаса выдавал на закрутку особо отличнв–шимся в боях, в разведке и на диверсиях. Да и эту закрутку, которую каждый из нас до сих пор вспоминает как дорогую награду, мы лишь прикуривали и делали из нее одну, самое большее две затяжки. Остальное бережно тащили во взвод, и там цигарка шла по кругу.
Не знаю, хотел ли новичок за что‑нибудь отблагодарить Клокова или завоевать его расположение. Что бы там ни было — он отозвал Володю в сторону, вынул из‑за пазухи кисет и, заговорщически оглядываясь, сказал:
— Давай закурим!
Володя молча взял кисет, взвесил его на ладони, развязал шнурок, понюхал.
— Н–да! — задумчиво проговорил он. — Хорош табачок!
— Змей! — подхватил хлопец, не замечая иронии в Володином голосе. — Как хватишь — до самых кишок достает! Отсыпь себе половину!
— Знаешь что, дружок? — негромко сказал Володя, возвращая кисет. — Мы‑то с тобой, конечно, закурим. Только не сейчас, а со всеми вместе. Пока же прими свой кисет да бегом–сдай его старшине! Все, до крошки! Понял?.. А за то, что тайком хотел, да еще и меня втягивал, получи три наряда вне очереди!
Некоторое время Володя пристально смотрел на новичка, совершенно опешившего и растерявшегося. Потом добавил:
— Вообще‑то у нас за такие дела морду бьют… Так что ты еще дешево отделался! Вот оно как, мил ты мой человек! В подрывном деле иначе нельзя!
Прошло время, и этот хлопец, который так неудачно пытался угостить Володю табаком, стал лихим диверсантом и прекрасным товарищем. Наука подействовала!.. Словом, Володя Клоков был, фигурально выражаясь, совестью нашего подрывного взвода.
В декабре сорок второго из Клетнянского леса, в котором в то время расположилось зимним лагерем наше партизанское соединение, выступила в дальний рейд, к железной дороге Гомель — Брянск, диверсионная группа. Политруком этой группы был назначен Володя Клоков. Был в ней и я. В район Добруша, где мы собирались минировать эту важную магистраль, можно было идти двумя путями. Один из них — более безопасный, но и более длинный — пролегал через густые леса, тянувшиеся лентой вдоль правого берега реки Сол«, мимо Чечерска, Ветки и Светилович. Другой — короче километров на сто — шел полями мимо крупных сел, занятых фашистскими гарнизонами.