Было это летом 1942 года — в один из самых тяжелых периодов Великой Отечественной войны. Гитлеровцы захватили Севастополь, рвались к Волге, достигли предгорьев Кавказа.
В это трудное время партизанские отряды нашего соединения совершили шестисоткилометровый рейд по тылам врага и из Витебщины вышли в Западное Полесье. Командир соединения — полковник Линьков Григорий Матвеевич, Батя, остановился со своим штабом в районе Червонного озера, а я с отрядом вышел к Выгоновскому озеру, севернее Пинска. Перед нами стояла задача — развернуть диверсионно–разведывательную работу на железнодорожных узлах — Брестском, Барановичском, Лунинецком, задерживать резервы врага на важнейших коммуникациях. Вот тогда и появился у нас Иван Николаевич Банов, сыгравший большую роль в развитии партизанского движения в Западном Полесье.
От нас до центральной базы было не менее полутораста километров, но связь с ней мы поддерживали аккуратно — и по радио, и живую. На Червонном озере Батя принимал самолеты, которые доставляли с Большой земли взрывчатку, оружие, боеприпасы и различную литературу. В литературе, особенно в газетах, мы нуждались почти так же остро, как и в взрывчатке: необходимо было знать и доносить до народа правду о войне, о положении внутри нашей страны и о международном положении, правду, которую так хитро и так нахально искажала или замалчивала гитлеровская пропаганда.
Через каждые десять дней на центральную базу отправлялись группы связи, которые преодолевали 150 километров лесов и болот туда и столько же обратно, чтобы поддерживать боеспособность отряда.
В пасмурный, не по–августовски холодный день ждали мы возвращения с базы группы капитана Гончарука. После обеда я вышел на восточную опушку лесного островка, на котором расположен был партизанский лагерь. Часовой (с вышки наблюдательного пункта далеко видно) доложил, что по лесной дороге движется большая группа партизан во главе с Гончаруком. Вскоре они показались на нашей тропке. Шли медленно, тяжело нагруженные. Это нас обрадовало. Значит, несут нам подарки Большой земли.
Среди знакомых фигур наших бойцов мы сразу заметили нескольких новичков, одетых в одинаковые черно–синие куртки десантников. Один из них шагал рядом с Гончаруком. Когда подошли, Гончарук доложил о выполнении задания: взрывчатку принесли, никаких происшествий по пути не было. И, отступив на полшага, вполоборота к своему спутнику, представил его:
— С нами прибыл товарищ Черный, заместитель Бати.
Он и на самом деле был черным — молодой, хорошо сложенный брюнет с правильными чертами смуглого лица и густыми бровями. И новенькая десантка с цигейковым воротником, и добротные сапоги — все на нем было хорошо пригнано, ладно сидело.
Здороваясь, он представился четко, по–военному:
— Капитан Черный!
— Майор Бринский, — ответил я, пожимая его руку. — Откуда?
— С Большой земли… А точнее — недавно из Москвы.
По правде сказать, вопрос был лишним, так же как и ответ: слишком уж выделялись чистые костюмы десантников среди разношерстной и поношенной, видавшей всякие виды одежды наших партизан.
Возвращение связных с центральной базы всегда было для нас радостным событием, а теперь особенно: прилетел человек из Москвы, привез радиостанцию, литературу, свежие газеты, а главное, сам он расскажет, что творится за линией фронта, как живут наши советские люди.
В тот же день вечером Черный провел беседу с партизанами о положении на Большой земле и на фронтах. Казалось, конца не будет вопросам. Говорили обо всем, любая мелочь была для нас интересной, дорогой, важной. Подумать только: ведь мы больше года находились во вражеском тылу.
Иногда бывает, что старший начальник или его представитель, прибывая в часть, сразу начинает искать недостатки, вмешиваться в работу, отдавать всякие приказания и распоряжения от имени командования, подчеркивая свое начальническое «я». Кое‑кто из моих помощников ждал этого и от Черного. Капитан Анищенко так и сказал:
— Будет теперь показывать нам свое превосходство. Мы — окруженцы, а он — представитель Москвы. Только мешать будет.
Наблюдательный Анищенко первый высказал предположение, что Черный не настоящая фамилия, а просто кличка.
Однако опасения Анищенко не оправдались. Иван Николаевич никому не мешал, «не строил из себя представителя центра», а как‑то незаметно, весело и просто вошел в наш круг. Партизаны полюбили его за неизменную жизнерадостность, за остроумные рассказы и за то, что он не чуждался нехитрых наших развлечений, садился с бойцами, как равный с равными, играть в домино «на высадку». Часто можно было видеть Черного окруженным партизанами возле костра или в землянке. Казалось, что он кроме указаний центра привез с собой неисчерпаемый запас уверенности, бодрости, веселья, которые так необходимы были в это трудное время. Что греха таить: некоторые партизаны очень тяжело переживали наши неудачи на фронтах и нередко бывали в плохом настроении.
Черный оказался хорошим затейником и организатором. В лагере появилась гитара, и в свободное время Вася Гусев, перебирая струны, выводил негромким и мягким тенорком:
Потом принесли гармонику. Анищенко играл саратовские частушки.
Очень скоро даже самые недоверчивые убедились, что Черный приехал к нам не за тем, чтобы инспектировать, а за тем, чтобы работать вместе с нами.
Ознакомившись с нашей работой, Иван Николаевич сказал:
— Подрывники работают отлично, есть чему поучиться и другим отрядам, а вот с разведчиками дело обстоит хуже. Давайте я займусь с ними.
Подобрал группу способных к этому делу людей и начал проводить с ними занятия. Так в лесу появилось нечто вроде школы разведчиков. Не ограничиваясь общими занятиями, Черный работал с каждым в отдельности, учитывая индивидуальные качества и возможности своих учеников. Силачей — Гальченко, Цимбала, Новикова, Шелестова готовил к захвату «языков». Самых молодых — почти мальчиков — Колю Голумбиевского и Ваню Белоруса учил маршрутной разведке: ходить по населенным пунктам, занятым фашистами, и все видеть, узнавать и запоминать, т. е., не вызывая подозрений, собирать сведения о противнике. Вскоре Коля и Ваня зарекомендовали себя способными разведчиками, и не только как маршрутчики.
Однажды, когда для партизанской рации необходимо было питание, ребята проникли в сад дома, где жил немецкий комендант. Ваня, воспользовавшись открытым окном, залез в комнату коменданта, который в это время пьянствовал рядом за перегородкой, и спрятался у него под кроватью. А Коля лежал, притаившись в кустах. Когда пьяный хозяин вернулся и заснул, Ваня прикончил фашиста, а радиоприемник с питанием передал через окно Коле.
Иван Николаевич подготовил еще две группы: одну для диверсий в гитлеровских учреждениях, в воинских частях и на предприятиях, другую (в нее входили партизаны, знающие немецкий язык) — для работы среди немцев. Знание немецкого языка помогло партизану Семенюкову разоружить четверых гитлеровцев, угнать из Барановичского лагеря военнопленных грузовую машину и выручить из фашистского плена шестнадцать советских бойцов. Вместе со своими учениками Иван Николаевич ходил за «языком» и на диверсии.
До прихода к нам Черного мы производили взрывы на железных дорогах при помощи электровзрывателей или бикфордова шнура. Это и трудно, и ненадежно. Электровзрыватели иногда отказывали, а зажигать бикфордов шнур надо тогда, когда поезд уже приближался к месту намечаемого взрыва. Иван Николаевич предложил новый способ, названный впоследствии удочкой. Закладывали мину под рельсы и к чеке взрывателя привязывали тонкую и прочную веревку длиной 25–30 метров. Диверсант, скрытый в кустах около железнодорожного полотна, мог дернуть эту веревку в любой момент — взорвать мину под паровозом или под любым из вагонов. Этот способ опасен — ведь диверсант до последнего момента остается в непосредственной близости от места диверсии, — но зато безотказно надежен. Им мы обычно и пользовались, и не только на железных дорогах, йо и на шоссейных.