«СПРАВКА. Настоящим удостоверяется, что тайный агент гестапо Домбровский был направлен гестапо по заданию в ряд сел. Секретный список сел, зашитый агентом в подкладку, нами прилагается. В этих селах Домбровский должен был собрать о нас подробные данные для гестапо, после чего возвратиться к начальнику немецкой разведки. По не зависящим от него причинам к сроку явиться не мог.
Уточняя вопрос о селах, указанных в секретных списках гестапо, подтверждаем, что эти села существуют, в чем можно убедиться, взглянув на карту. В эти села мы действительно дислоцируемся. Все интересующие гестапо материалы о нас, включая ряд добавочных, как, например, количество убитых нами немецких захватчиков, подорванных мостов, пущенных под откос эшелонов с немецкой живой силой и техникой, разгромленных немецких частей и подразделений гестапо, жандармерии и полиции, нами подготовлены.
В любое время ждем гестапо и немецкие воинские части, чтобы передать этот материал лично, причем интересующие гестапо вопросы о количестве и качестве нашего вооружения, боеспособности людского состава и тому подобное, продемонстрируем на деле.
Агенту гестапо Домбровскому, направляющемуся в гестапо с этим письмом, оказывать самое широкое содействие и не задерживать его ни в заставах, ни в караулах.
Украинские партизаны».
— Что же вы делаете? — сказал я Войцеховичу. Тот улыбнулся своей застенчивой улыбкой.
— Врага уважать надо, — уже строго сказал Василий Александрович. — Он же диктует нам наши действия, да и учит, как надо его бить.
Ковпаковцам нечего было опасаться. Они уходили в новый рейд. Одна ночь, и они будут за 60–80 километров от этих мест…»
…И вот вдруг Ялта. Скамейка под деревьями. Ухающее прибоем, вечно говорливое море. Мы с Войцеховичем сидим, вслушиваемся в прибой.
— А в нем есть определенно мелодия, — говорит он. Но говорит таким тоном, что сразу можно догадаться, разговаривает он сам с собой.
Да, волевой человек Василий Александрович. От «окруженца», рядового партизана до начальника штаба уникальной в мировой военной практике партизанской дивизии и Героя Советского Союза проделал он путь.
— А сейчас? — спросил я.
— В лесу, — сказал он так же, как на лодочной станции, когда ждал шлюпку для рыбалки.
После войны ему предлагали и отдых, и лечение, и пенсию. Нет, не надо ему ни того, ни другого, ни третьего. Он не из породы людей, которые родятся, чтобы спасаться от болезней и дожить до пенсии, а потом мучиться от самой страшной хворобы — незнания, куда деть себя.
У него, оказывается, всегда на маршах были грезы о лесе.
Мечта привела его в институт, изучающий лес. Это был второй вуз в его жизни. Потом Василий Александрович работал начальником лесной полосы Гора Вишневая — Каспийское море; в центре России руководил заповедником. В заповеднике разводил зубров и все хотел, чтобы в этом лесу зубров было больше, чем в Беловежской пуще. Кругом заповедника на деревьях висели объявления «С ружьем и удочкой в заповедник вход запрещен». Ну, а теперь руководит лесным хозяйством на Украине.
— Вы женаты, Василий Александрович? — спросил я.
— Ну, а как же. Да ты мою жинку хорошо знаешь, — с улыбкой, но уже с какой‑то другой, вроде с укоряющей за незнание такой детали, сказал он. — Катя же — моя жена. Помнишь, в партизанской дивизии была Катя и автоматчица, и санитарка, и повариха, и прачка, и учительница — одним словом, человек. Так я на ней женился еще в немецком тылу, ну, а расписались в Киеве. Катя у меня жена‑то.
Мы замолчали.
— Я много перечитал книг о лесах, о лесных хозяйствах, — сказал Войцехович. — Огромнее впечатление на меня произвело высказывание Менделеева. Он говорил, что посадка леса равносильна защите страны и что отношение к лесным насаждениям характеризует культуру страны.
Много передумал я о лесе в немецком тылу, — после короткой паузы продолжал он. — Быть другом леса — это уже, значит, быть другом людей. А это обязывает засучив рукава работать в лесном хозяйстве. Сама природа не наведет же внутри себя порядок. Для этого требуется человек, усердный, хозяйственный, кропотливый и образованный.
Мы снова помолчали.
— Будем расходиться? — встал он со скамейки. — Завтра чуть свет в море на рыбалку. Научился ловить в море. Чертовски интересно. Приходи после полудня завтра. Катя ухой будет угощать.
Мы распрощались. Застывшие, ползающие и летящие огоньки в море можно было принять за звезды, кометы и спутники. Море казалось опрокинутым небом.
Иван Золотарь
ВЕРНЫЙ ТОВАРИЩ
Борис Галушкин спрыгнул к нам на озеро Палик с группой московских парашютистов в июне 1943 года, в самый критический для нас момент. За два часа до его появления наша бригада, измотанная пятидневными изнурительными боями с крупными силами карателей, оставила свою базу, переправилась на левый берег Березины и приготовилась к отходу на север, в сторону труднопроходимых Домжерицких болот. Ждали только самолет с десантом. Из‑за отсутствия подходящей поляны принимать решили на залитом водой лугу размером с гектар, не более.
Никогда не забуду ту памятную ночь. Отряды растянулись вдоль прибрежной опушки фронтом к Березине. До нее — 200 метров луга, поросшего густой рогозой. За рекой темнеет лес. Он подступает к самой воде. Там в любую минуту могут появиться гитлеровцы. Если это случится (хотя мы сняли отряды с обороны скрытно, в темноте, враг мог все‑таки узнать об этом), наши парашютисты станут легкой мишенью для вражеских снайперов. Где‑то недалеко за рекой, в лесу, вспыхивают осветительные ракеты. Видны ракеты и позади, и с востока враг спешит к Березине, надеясь прижать к реке, охватить нас плотным кольцом. Успеем ли мы выскочить из мешка неширокой полоской заболоченного леса — единственным свободным путем?
Чем меньше оставалось времени до появления самолета с парашютистами, тем больше закрадывалось в душу беспокойство за их благополучное приземление. А тут, как назло, враг выпустил беглым огнем штук двадцать снарядов и мин, разорвавшихся на лугу, прямо перед нашим носом.
Но вот вражеские минометчики успокоились. Наступила лихорадочная тишина. И в этот миг в небе послышалось ритмичное дыхание самолета. Нашего, родного, советского! На лугу вспыхнули условные костры. Отряды приготовились, на случай возможного боя, отвести удар противника по парашютистам. Самолет развернулся, предельно снизился и зашел на выброс. Мы видели, как от него отделялись один за другим мутновато–белесые, чуть подкрашенные заревом костров купола парашютов. Почти все десантники приземлились вокруг костров, на лугу. И только двое угодили за реку. Мы встревожились. А когда узнали, что это сам командир группы Галушкин со своим ординарцем Петром Юрченко оказались отрезанными от нас Березиной, нервы напряглись до предела. Многие, не сговариваясь, бросились к реке. Но им навстречу уже шли оба десантника. Они знали обстановку и, не раздумывая, перебрались через Березину вплавь.
И вот все 24 десантника сгрудились возле нашего костра, юные, возбужденные, но несколько скованные, по–видимому еще не обстрелянные. И только их командир сразу же повел себя, будто вернулся домой, в расположение своего отряда.
От его спокойного, по–хозяйски придирчивого взгляда, от литой боксерской фигуры и даже от приятного сочного баритона исходила какая‑то притягательная сила. И он сразу пришелся всем нам по душе.
Перезнакомившись со всеми, Борис подошел к командиру бригады Лопатину — к «дяде Коле» и уже по всем правилам представился:
— Лейтенант Галушкин со своим отрядом в количестве 24 автоматчиков прибыл в ваше распоряжение!
— Добро, — сказал комбриг. — Поступаете в личное распоряжение моего заместителя Ивана Федоровича, — и, показав в мою сторону, добавил: — Будете охранять одного очень и очень важного немца.
— Знаю, товарищ комбриг! Из‑за этого вашего немца я и не был послан на другое задание.
Эту последнюю фразу он промолвил тише, с явным сожалением.