Александр Герман узнал о назначении в бригаду Литвиненко вечером того же дня, когда состоялся последний разговор Ватутина с комбригом 2–й Особой. Обрадовался. Он уже давно рвался к самостоятельной боевой работе. Идти же в тыл врага да притом под началом такого человека, как Литвиненко, считал для себя честью.
— Тебе повезло, Саша, — посмеивались товарищи. — Теперь будешь только и делать, что «подпалыв и тикай».
Герман отшучивался. Он, как и другие молодые штабные командиры, с большим уважением относился к Литвиненко. В штабе знали, что майор — участник гражданской войны, многое испытал в жизни, но не разучился заразительно смеяться и сочной украинской шуткой приправлять свои разговоры и с начальством и с бойцами.
Нравился и Герман комбригу. И больше всего — за неуемную любовь к военной службе. Как‑то ночью, когда неяркие полосы света от фар их машины неуверенно нащупывали дорогу в лесу, Александр, обычно сдержанный в разговорах со старшими, разоткровенничался и рассказал майору о своих детских и юношеских годах… Родился Герман и вырос в городе на Неве. Овеянный романтикой революционной борьбы и боев за власть Советов, Ленинград оказал сильное влияние на впечатлительного подростка. Ему еще в детстве нравились люди в выгоревших буденновских шлемах. С затаенным дыханием слушал он громоподобные стихи о матросах–балтийцах:
Засыпая, Шурик вместе с буденновцами штурмовал Каховку, со словами «Интернационала» на устах шел в последнюю контратаку на Пулковские высоты с черными, точно литыми шеренгами матросов–кронштадцев.
Позже, уже на школьной скамье, им овладела мечта стать танкистом. Она привела Александра вначале в автостроительный техникум, а оттуда в Орловское бронетанковое училище. Путевку в армию Герману дал ленинградский комсомол.
Рейд 2–й Особой продолжался несколько месяцев. Ничто не могло остановить или сбить «хлопцев Литвиненко» с намеченного Ватутиным маршрута: ни суровые метели первой военной зимы, ни сменившая их весенняя распутица, ни карательные и заградительные отряды гитлеровцев. Рейд был настоящей школой мужества, и окончил ее Герман на «отлично».
Литвиненко не забывал данного Ватутину обещания чаще сообщать о себе. В штаб фронта им были посланы десятки радиограмм, которые хранятся сейчас в Ленинградском партийном архиве. В одном из таких донесений сообщалось о том, что в бригаду влился партизанский отряд имени Чкалова, действовавший в Невельских лесах.
И Литвиненко, и комиссар 2–й Особой Владимир Терехов были довольны пополнением. Почти все чкаловцы были кадровыми красноармейцами или командирами. Они отступали с боями от самой границы… Распыленные по лесам, но непобежденные воины в июле 1941 года объединились в отряд и вновь вступили в борьбу с ненавистным врагом.
Литвиненко и Терехов поручили командирам–чкаловцам ответственные посты: политрук Сергей Пенкин был назначен начальником особого отдела бригады, а бывший учитель красноармеец Михаил Воскресенский возглавил политотдел 2–й Особой. Впоследствии видными партизанскими командирами и комиссарами стали и другие чкаловцы — Иван Сергунин, Дмитрий Худяков, Иван Крылов, Сергей Лебедев, Иван Синяшкин, Николай Чернявский, Степан Панцевич.
Радиограммы от 2–й Особой штаб фронта получал из разных районов. Молвотицы, Пено, Сережино, Торопец, Локня, Новосокольники, Пустошка, Идрица, Себеж, Опочка — вблизи этих городов и поселков проходила дорога отважных. И на этой дороге оккупанты, как писал Герман в одном из писем жене, имели «беспокойную жизнь». Партизаны разгромили 17 волостных управ, более 10 гарнизонов гитлеровцев. Уничтожили сотни фашистов и много боевой техники врага. Не случайно впереди бригады крылья народной молвы несли слух о прорыве к верховью реки Великой целого конного корпуса Красной Армии.
«Зеленую улицу» бригаде открывали донесения разведчиков Германа. Они писались на обрывках оберточной бумаги, на тетрадочных листках. Их составляли в самом логове врага. Добытые ценой смертельной опасности, эти документы (в архиве они сведены сейчас в две объемистые папки) лаконичны, предельно точны и правдивы.
Иногда в донесениях разведчики «разговаривали» со своим начальником эзоповским языком, которому обучались у него же. Михаил Леонидович Воскресенский рассказывает, как однажды, в первые дни своего пребывания в бригаде, он ознакомился с одним из таких документов… Штаб бригады располагался в полусожженном селе. Война опалила эту лесную округу своим мертвящим дыханием и откатилась дальше. Жителей в селе почти не осталось. Гитлеровцы заглядывали сюда редко, проездом. Вынужденная трехдневная остановка бригады превратилась для партизан в отдых. В один из вечеров Воскресенский, возвращаясь с политбеседы из отряда Паутова, решил зайти к Герману. На улице было уже по–зимнему студено. Шел дождь вперемешку со снегом. А в окошке у заместителя комбрига по разведке светился огонек.
В сенях Воскресенского встретил ординарец Германа Гриша Лемешко. Молодой партизан был по–юношески влюблен в своего командира и следовал за ним повсюду: в бою старался быть рядом, в походе следил за его питанием, на отдыхе чутко охранял командирский сон. Ответив на приветствие, Воскресенский спросил:
— Что делает Александр Викторович?
— Це треба подсмотреть, — мешая украинские и русские слова, сверкнул улыбкой Лемешко и приоткрыл дверь в комнату.
Герман стоял у окна. В одной руке дымящаяся трубка, в другой какая‑то замусоленная бумажка.
Воскресенский залюбовался сильной, мускулистой фигурой и одухотворенным, красивым лицом старшего лейтенанта. Постояв несколько секунд молча, распахнул дверь и вошел со словами:
— Что читает и о чем мечтает начальник разведки?
Герман вздрогнул, затем приветливо шагнул навстречу:
— Добрый вечер, Михаил Леонидович. А вы угадали — действительно мечтаю. И знаете о чем? — И, не давая возможности собеседнику ответить, горячо продолжал: — Мечтаю о том грядущем дне, когда вот такие бумажки мы будем получать не из наших, а из немецких городов.
Воскресенский, осторожно взяв письмо, прочел:
«Дорогой кум!
Вчера я была в нашем районном центре. Там большой базар. Продается много гусей, уток и кур. Своими глазами видела больше полсотни гусей, около сотни уток, а курам и счету нет. Но цены сердитые. Гуси стоят от 75 рублей до 155 рублей. Много спекулянтов. Так что, кум, на этот базар надо ехать с большими деньгами. Остаюсь любящая тебя кума
Василиса Прохоровна».
— Что за белиберда? Базар какой‑то, спекулянты, гуси, кума любящая… — Воскресенский вопросительно посмотрел на Германа. Тот улыбался уголками губ.
— Ценнейшее донесение нашей разведчицы, Михаил Леонидович. И расшифровка простая: базар — штаб, спекулянты — полевые войска, гуси — орудия, утки — минометы, куры — пулеметы, цены на гусей — калибр пушек. А что касается больших денег — так это совет нам с вами: решим нападать — нужно нападать всей бригадой. А еще лучше…
— Что лучше?
— Чтобы штаб фронта прислал на утренней зорьке эскадрилью бомбардировщиков «куме» на помощь.
Засиделись за полночь. О многом переговорили под неумолчный шум дождя. Начальник политотдела был приятно удивлен широкими познаниями разведчика о театре, о музыке.
Утром, когда бригада становилась на марш, над опушкой леса проплыло звено бомбардировщиков с красными звездами на крыльях. Их сопровождал юркий «ястребок». Вскоре за полотном железной дороги ухнуло несколько взрывов. В той стороне, где находился город, на серый свод неба лег отблеск большого пожара.
В январе 1942 года 2–я Особая партизанская бригада начала диверсии в районе стратегически важного железнодорожного треугольника, образуемого станциями Невель — Великие Луки — Новосокольники. Первый сильный удар партизаны обрушили на станцию Насва, расположенную на железной дороге Новосокольники — Ленинград.
План Насвинской операции готовили вместе начальник штаба Белаш и Герман. Командовать ночным налетом на станцию Литвиненко поручил Герману.
Успех дела решила тщательно проведенная разведка. Под видом нищих люди Германа побывали в поселке и на железнодорожной станции: установили систему патрульной службы, разведали огневые точки.
Выступили в ночь. Рядовые партизаны ехали на повозках, Герман и командиры групп — верхом. В двух километрах от Насвы оставили лошадей в перелеске и начали обтекать станцию, стремясь отрезать ее от поселка. Бывшие «нищие» в маскхалатах добрались до часовых и бесшумно сняли их.
Ударили дружно. Забросав гранатами станционные постройки, подрывники прорвались к железнодорожным путям и начали уничтожать стрелки. Другая группа партизан перебила охрану станции. Остальные бойцы по указанию Германа заняли оборону на небольшой высотке у большака. Подразделение гитлеровцев, спешащее из поселка на помощь, было встречено сильным пулеметно–ружейным огнем и пробиться к пылающей станции не смогло.
Комендант новосокольнического гарнизона, узнав о налете на Насву, вызвал из города Великих Лук бронепоезд. Но поезд в пути замешкался. Миновав разъезд Шубино, боясь наскочить на мины, шел медленно, бросая перед собой в темень ночи яркие дуги трассирующих пуль. Появился бронепоезд у Насвы, когда над развороченным полотном железной дороги гасли последние звезды. Партизаны в это время были уже далеко.
За Насвой последовали налеты на станции Выдумка и Маево. Дерзкие подрывы немецких эшелонов были произведены на участке железной дороги Новоеокольники — Себеж. Подрывники из группы лейтенанта Пахомова совершили несколько диверсий на Ленинградском шоссе севернее и южнее Пустошки.
От латвийской границы бригада повернула на восток, на территорию Красногородского и Опочецкого районов. Боеприпасы были на исходе, и Литвиненко приказал избегать крупных стычек. Чтобы оторваться от карательных отрядов, которые назойливо появлялись теперь на дорогах по маршруту бригады, партизаны углубились в леса. Шли долгими часами по глухомани, мимо корабельных сосен и столетних елей, стрелами взметнувшихся в поднебесную синь.
В апреле 1942 года 2–я Особая партизанская бригада без выстрела перешла линию фронта. Шестимесячный рейд по глубоким тылам немецко–фашистских войск был завершен. Основные задачи, поставленные командованием Северо–Западного фронта, выполнены.