— Будет тебе, слышали мы об этом, сколько раз уже говорил, не надоело ли, — прервала его бабушка Габювица. Она знала, что снохе не по душе эти речи.
— Я знаю о чем говорю, — старик спустил ноги с кровати и сел. — Покуда он еще молодой да зеленый надо его остеречь, а то потом, как в возраст войдет, поздно будет. А еще и донести могут, есть худые люди, только и глядят оговорить кого. Пропало тогда его учение. Вернется домой недоучкой. Ни богу свечка, ни черту кочерга. Вроде попа расстриги. Что тогда? Я знаю о чем говорю. Ты мне рта не затыкай!
— Со Стояном он дружбу водит, — не вытерпела и Вагрила. — Нет, надобно его приструнить…
— О том и речь веду. Скрипнула дверь.
Заглянул Петкан.
— Вранка ревет. Верно, на сходку ей пора.
Дед Габю кашлянул, слышу, мол, и встал с кровати. Что касалось скота, то это было его дело. Буйволов своих он никому не доверял. Вот уже двадцать лет он не брал в руки серпа, но чтоб кто без него телегу запряг и куда-нибудь поехал — на мельницу, за сеном или за хворостом — этого не было. Он тут же отправился в хлев. Вранка беспокойно переступала, мычала, глаза ее возбужденно блестели. Сено в яслях лежало нетронутым. Караколювец прищелкнул языком, надел на буйволицу недоуздок и повел за собой…
— Может, он покрывал недавно, не понесет Вранка, — спросил он Марина — пастуха общинного быка.
— Нет, еще не приводили. Только ты не входи, стой в сторонке, сам знаешь, какой он буйный, — ответил тот, отвязывая быка.
— Ладно, — Караколювец обмотал недоуздок вокруг рогов Вранки и пустил ее в загон.
Бык скосился на Вранку, потянул воздух, раздувая ноздри. Вранка жалобно замычала. Подступив к ней бык ткнул ее широким лбом — раз, другой. Буйволица рванулась в сторону от него и пошла прочь на ослабевших, подгибающихся ногах. Но бык не отставал от нее, ударил лбом и сбил наземь. Она пыталась подняться, но бык не давал. Марин наскакивал на него с колом, пытался отогнать.
— Погубил буйволицу, проклятый, погубил! — кричал Караколювец за оградой.
— Не принял он ее. Теперь его не укротить, побегу за лесником, — сказал Марин и, бросив кол, побежал к общинному правлению. Бывало, что приходилось выстрелами отгонять рассвирепевшее животное, а то и застрелить.
— Погубит ее, зверюга, погубит!..
Прибежал лесник с карабином.
— Пошел! — крикнул он, щелкнул затвором и выпалил в воздух. Бык яростно взревел и тяжело затрусил прочь.
— Вранка! Погоди, Вранка!.. — бежал за буйволицей Караколювец, не зная как успокоить ее.
— Зверюга! Выложить его надо бы, да в ярмо!.. Мать его… — хрипел, матерясь, старик, едва поспевая за напуганной Вранкой.
— Да погоди ты, милая, хорошая! Вранка, милая… — Караколювец вдруг спохватился, что повторяет слова жены, страшно разгневался на себя за это и снова выматерил быка.
Вранка обернулась и, увидев, что бык не гонится за ней, остановилась, задирая голову. Шумно всхрапывала, с ноздрей срывались на зеленую траву клочья пены.
Дед Габю размотал недоуздок, ласково похлопал буйволицу по шее, погладил по боку и повел ее за собой. Они уже были далеко от загона, когда Вранка снова замычала. Стала упираться, бить копытами.
— Да он тебя чуть до смерти не забодал, а ты опять к нему захотела! — удивился дед Габю.
У дощатой калитки своего двора он закричал во все горло:
— Эй, есть ли кто живой в доме! Спите или померли все?
Жена побежала к нему через двор, поправляя платок на голове.
— Чего ты, Габю, что стряслось?
— Уши у всех, что ли, заложило?
— Да не ори ты. Как услышала, ну, думаю, пожар или убили кого.
— Ступай, положи в торбу хлеба и головку лука.
— Зачем? Куда ты собрался?
— Да чего тебе объяснять, спешу я. Ступай скорей. Ничего не вышло с Вранкой.
— Как так?
— Да вот так, поди спроси у быка. Не приглянулась ему Вранка.
— Так бы и сказал…
Спустя несколько минут дед Габю уже шагал по шоссе, ведя за собой буйволицу. Он торопился. Не случишь ее вовремя — останется яловой. Зачем тогда тебе она? И продавать станешь, никто ее не купит. Веди тогда ее на бойню, а это прямой убыток. Потому время от времени он дергал ее за повод и бранил разными словами.
На село неторопливо опустился вечер. Дома устало обмякли в его теплых ласковых объятиях. Сады притихли. Засветились окна. Караколювец лежал на кровати. Время от времени вставал, поглядывал в окошко на кухню — не собирают ли на стол, и снова ложился. Устал он, натрудил ноги. Мало ли пришлось ходить с буйволицей. Наконец он не вытерпел и вышел в кухню. У очага поклевывала носом жена.