— Что с того, что он богатый? Зато у нас род какой! Где ему с нами мерятся. Испугался…
— Богатый, что бык рогатый, только и знает, что гордость свою тешит, — негодовала Вагрила.
— Жидкая у него кровь-то, — продолжал метаться по кухне дед Габю. — Сильный человек не таится, не идет окольным путем… А ты чего так поздно явился? — набросился он на Бияза. — Как узнал, что эдакое стряслось, брось телегу да бегом сюда, напрямик через Крутую-Стену. Мы бы туда еще засветло поспели, быть, может, и сделали что… А теперь куда уж на ночь глядя. Да что я говорю, чужое тебе это дело, не принял ты его к сердцу… Мягкая у тебя душа, Бияз, муху убить боишься…
Не ожидавший этих слов Бияз втянул голову в плечи, весь как-то сжался и начал тихонько отступать к двери.
— Нет, погоди! — загородил ему дорогу Караколювец. — Не прячься, ты мне ответь, коли я неправ, докажи, что я неправ!
Переминаясь с ноги на ногу, Бияз чуть слышно промолвил:
— Не виноват я, дед Габю. Ну чего нам ругаться…
— Ступай, — шагнул в сторону Караколювец. — И отец твой таким же был, на гадулке был играть горазд, а чтоб поперек кому слово молвить, так на это у него духу не хватало. И у тебя душа заячья…
Бияз шел к калитке, подгоняемый обидными словами Караколювца. Ни слова не сказал в ответ. Вошел к себе домой как пришибленный, понурив голову.
— Что это с тобой? — встревоженно спросила его жена.
— Больше к Караколювцам я ни ногой.
— Да что же такое стряслось. С утра сват, а теперь… — всплеснула руками Биязиха.
— Будто ни на что я не годен, только играть умею, — сказал он, будто просил у жены сочувствия и утешения.
— Да не слушай ты людей, Трифон. Болтают зазря…
— Больше я к ним ни ногой.
Но не только обиду испытывал Бияз. Сознавал он, что мягкая у него душа, потому еще и досадовал на себя.
Вскоре после того как ушел Бияз, вышел из дому и Караколювец. Слухи по селу разносятся быстро. Вот он и пошел в корчму Ивана Портного. Пусть все видят, что неудачное сватовство не заставило его пасть духом.
На крыльце он потопал, хотя постолы у него были чистые, громко кашлянул. Так он всегда делал, прежде чем зайти куда, чтоб знали, что не вор идет, а честный человек. Отворил дверь, и яркий свет ударил его по глазам. Загораживая их корявой ладонью, поглядел по сторонам. В новую корчму Портного он пришел в первый раз, потому и любопытствовал. Прямо против него, за длинной стойкой угодливо улыбался ему сам Портной в белом фартуке. Караколювец не терпел никакой фальши в человеке, потому больше и не взглянул на него.
За столом у самой стойки, сидел Митю Христов.
— Пришел дед Габю, стало быть, дело твое пойдет, — сказал он Портному.
Тот вышел из-за стойки и поклонился Караколювцу:
— Добро пожаловать!
— Спасибо! — сморщив лоб, пробормотал дед Габю.
— Сосед! — воскликнул дед Меил. — Как же это ты пришел сюда? Верно, бабы тебе говорили не ходить, а ты им наперекор. Подсаживайся к нам.
Караколювец сел и заказал стопку ракии.
Дед Цоню отхлебнул из стакана.
— На чем это я остановился… Ага, ну и договорились мы, что довезу я его до города, а он за это угостит, накормит досыта. Ну, сел он и поехали мы. Довез я его, пошли мы в корчму Байдана. Заказал я похлебки и так начал уписывать, будто целую неделю у меня ни крошки во рту не было. Одну порцию за другой. Байдан не успевал подавать. С каждой порцией похлебки съедал я по стручку жгучего перца. Сколько мой седок заплатил — не знаю. Байдан после сказал, что я съел двадцать стручков! Ладно. Вскоре я опять его нагнал по дороге. «Давай, — говорю, — подвезу за один обед!» А он ухватился за карман, где кошель у него: «Езжай себе, — говорит, — второй раз я грабить меня не позволю!» «Ладно, — говорю, — садись, даром довезу». Недалеч от Падало сошел он, видно, побоялся, что я его снова к Байдану отведу.
— Материл он тебя, верно, — усмехнулся Караколювец.
— И поделом. Подумай только — дорога от Кукаты до города обошлась ему в двадцать похлебок! Как тут не ругаться… — помолчав немного, дед Цоню добавил грустно: — Молодой я был тогда, Габю, молодой… Вот такой кувшин вина одним духом выпивал, а теперь… — и он поглядел на свой стакан с недопитым вином.
— Нашел о чем вспоминать!
— А ты сам какой был. Помню, что на посиделках было. Как придешь, все перед тобой встать должны были, ровно, министр какой пришел.
Караколювец хотя и помнил обо всех этих вещах, но рассказывать о них, не в пример деду Цоню, не любил, как не любил и слушать о своем озорстве в молодые годы.