— Чего ты его учишь, неужто он сам не знает, — не удержавшись, проворчал Караколювец.
На улице Петкан оглянулся, поглядел на уже выцветший черный платок, прибитый к воротам. Вагрила перехватила его взгляд и сглотнула подступившие к горлу слезы. Вспомнила о Влади, а заговорила о Гергане.
— Пиши ему, Петко, чтоб не читал он крамольные книги, наставляй его…
— Ладно, — ответил Петкан и, перекинув связанные сумки через плечо, зашагал по улице. Шел неторопливо, будто отправлялся посидеть в Райчовой корчме.
Вагрила смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом. Занималась заря, звезды одна за другой гасли на пепельном небе.
Жизнь не позволила Вагриле остаться наедине со своим горем. Даже ночью, в ожидании сна, она думала о разных делах по хозяйству. Она и не подозревала, что повседневные заботы отгоняют от нее горе, помогают снова вернуться к жизни.
Солнце позолотило Юмрукчал. Перепархивая по веткам шелковицы защебетали птички. Зажужжали пчелы, запахи весны потекли по селу.
Вагрила радовалась тому, что молодежь впервые решила праздновать Лазарев день — одним праздником больше в жизни. Но когда с улицы донеслись веселые голоса парней и девушек, идущих на игрище, и над селом понеслись медные звуки музыки, Вагрила потуже стянула узел головного черного платка и ушла в комнату. Закрыла окно и села на кровать.
Бабушка Габювица пошла на галерею и, вглядываясь в прохожих, спрашивала себя:
— А кто это такие будут?
И сама себе отвечала:
— Кажись, из Скворцов они… А чего они тогда этой улицей пошли?..
Во двор, опираясь на палку, вошла Биязиха.
— Петковица!.. Петковица!.. — позвала она.
— В комнате она! — отозвалась с галереи Габювица.
Биязиха пошла в дом.
Вагрила вздрогнула и повернула голову на шум отворившейся двери.
— Вот ты где, — заговорила Биязиха, — а я за тобой пришла. Неужто нам полегчает, ежели мы дома сидеть будем?..
А почему бы и не пойти, поглядеть на молодежь?
Веселый гомон, смешанный со звуками музыки, нахлынул на них, когда они поднялись по склону бугра. На зеленой поляне перед ними пестроцветной гирляндой извивалось и кружилось хоро. В стороне стояли пожилые женщины. Глядя на веселящуюся молодежь, они улыбались, подталкивали друг друга локтями и перебрасывались шутливыми замечаниями. Когда Вагрила и Биязиха подошли к ним, все они приумолкли. Вагрила понимала почему они замолчали — сочувствуя ее горю, они не хотели, чтобы веселые и беззаботные речи отозвались болью в ее душе. Поэтому она первая заговорила:
— Кого вы уже успели сосватать?
Женщины словно того и ждали, заговорили, перебивая друг друга.
— Вот Георгий и Дона хорошей парой будут.
— И ростом подходят…
— Трифоница, а Тотка твоя приехала?
— Здесь она, неужто не видели?
— Да вон она, какой красивой стала!..
Тотка Трифонова мало чем отличалась от своих подруг. Живя в городе она не подрезала косы, а укладывала их венком на голове, и от этого круглое с розовыми щеками лицо стало еще миловиднее.
Митю Христов танцевал рядом с ней и все старался заглянуть ей в глаза, но она, смущалась, отворачивала голову. И он только крепко сжимал ей руку.
Со стороны шоссе показалась группа парней. Впереди шел Георгий Петров, неся прибитую к палке жестяную вывеску общества трезвости. Это он уговорил парней отпраздновать Лазарев день.
— Поглядите-ка на него, — заговорили женщины. — Застенчивый ровно девушка, идет по улице глаз не поднимет, а теперь впереди всех…
Хоро остановилось. Музыка смолкла.
Георгий воткнул в землю палку. На вывеске был нарисован здоровенный мужчина, подминающий под себя какое-то страшное чудовище — алкоголизм.
Музыканты немного передохнули и снова заиграли. И снова закружилось хоро, но теперь уже вокруг вывески.
Лучи заката позолотили вершины Кадемлии и Юмрукчала. На западе, погруженная в тень, дремала Крутая-Стена. Оттуда надвигался синеватый сумрак, постепенно одолевая день.
Хоро распадалось, выцветало. Ушли семейные, начали расходиться парами девушки и парни. Георгий Петров поднял палку с вывеской и во главе компании, которую привел, отправился к селу. Позади них раздавались призывные звуки музыки.
Тотка и Донка пошли вниз по склону бугра. Их догнал Митю Христов и шепнул Тотке, что будет ждать ее у калитки. Ей как будто и не хотелось этого, а в груди родилась какая-то смутная радость. Оттого и не прислушивалась к торопливому шепоту подружки: