— Задиристая баба!
— Кто?
— Да Вагрила. Все хочет по-своему перевернуть. Да если бы не случилось такого с Влади, я бы ей и про участок напомнил.
Мишо смотрел на него, будто не видел, и вместо ответа замурлыкал веселую песенку.
— В воскресенье приходи, поговорим, — на прощанье сказал Стоян Влаев и пошел своей дорогой.
Телеги шли пустые. С Крутой-Стены робко спускался летний вечер. Темнота заполнила ложбины, коснулась холмов. На лугах и полях лежала тишина. На синем небе высыпали неспокойные звезды, словно немигающие глаза.
Целую неделю с неба лился белый зной. Поспели хлеба. Все село вышло в поле. На желтой стерне, как часовые, встали крестцы.
Бияз жал вместе с дочерью. Жена его и в это лето не вышла в поле, все хворает. А у других хозяев вон сколько на полях бабьих платков белеет…
Два добрых жнеца могли убрать хлеб на его поле за один день, а сейчас он боялся, что не успеют: Тотка с трудом могла за ним угнаться, да и поздно начали сегодня.
— Хоть при звездах, да дожнем.
— Успеем, рано еще, — не думая ответила дочь и посмотрела на солнце — огненное, горячее, разливающее жар по всему небу. Над увядшим лесом лениво трепетал зной. Птицы, нахохлившись, сидели по веткам — отдыхали. Там, где прошли жнецы, поле поблекло, словно осиротело. Тотка снова взялась за серп.
Спустя некоторое время вдали в знойном мареве показалась женщина в черном сукмане, рядом с ней — мальчик в белой рубашке. Чуждая полю и жнецам, всему плодородию земному, ее фигура привлекла взгляд Бияза.
— Она, — зло подумал Бияз и повернулся к дочери. — Тота, что не сказала матери, чтобы не приходила? Смотри, ведь почернела вся.
— Да откуда мне знать, батя, что она придет, — кротко ответила дочь.
Бияз закусил губу, загреб горсть колосьев, взмахнул серпом.
Биязиха уже сколько лет не брала в руки серпа. От пустоты и тишины, ложившихся в селе с ранней зари, она чувствовала себя еще хуже. Даже на улицу не хотелось выходить. Но как припекло посильнее солнце, да как посмотрела на золотившиеся поля, на согнувшихся жнецов, которые передвигались по ним, словно жуки, не устояла. Ее тянул к себе запах хлеба. Ноги ее быстро уставали, и она часто всем телом опиралась на клюку.
Бияз не хотел ее видеть, даже думать о ней не хотел и сильнее налегал на серп. Но все же краешком глаза посмотрел. Мальчик подбежал к ним.
— Не мешай мне, — прикрикнула на брата Тотка.
Биязиха подошла. Лицо ее озарила тихая радость. Снопы лежали, словно спящие люди. Она растерла в ладонях колос:
— Ядреное зерно, — и несколько раз перекрестилась.
— Смотри ты, крестится, будто в церкви, — взорвался Бияз.
— Батя! — укорила его Тотка.
— Бог в помощь! — пожелала Биязиха.
— Мама, поставь два снопа и сядь в тени, — предложила Тотка.
— Очень нужно было приходить, знаешь ведь свои силы, не годишься уже для поля, — заметил Бияз.
— Легко тебе говорить, Трифон. А ты спроси, каково лежать в такое время. Если к месту привяжут — помрешь. В селе-то остались только хромая Нача да я.
— Иди, иди, послушайся Тотку, — подгонял ее Бияз, — а то черное жар притягивает, и мы с тобой сгорим.
— А я все зябну. Не греет кровь-то, — пожаловалась Биязиха.
Тотка отложила серп, поставила снопы:
— Сядь, мама!
— Эй, парень! — крикнул Бияз сыну. — Ступай принеси холодной воды. Кувшин на меже лежит, под кустом.
Мальчик выплюнул соломинку, через которую пытался пускать пузыри, и зачастил босыми ногами по твердой спекшейся тропинке. Сухой зной не мог пробиться к ручью, затененному вербой и ракитником. Мальчик подставил кувшин под желоб и вошел в теплую воду. У его ног блуждала мелкая рыбешка. Он ее подстерегал и прижимал ладошками к каменистому дну.
— Ах ты негодник, сонную рыбу ловишь! — вздрогнул он от сердитого голоса, невольно выпустил пойманную рыбку и поднял голову.
— А, это ты! — узнал он Мишо Бочварова.
— А кто же?
— Я думал, сторож.
— Бери кувшин, видишь, давным-давно полон. Вот отец тебе задаст, — выговаривал ему Мишо Бочваров, подставляя свой кувшин под желоб и недовольно вздыхая, глядя на тонкую струйку воды.
Скоро Мишо нагнал мальчика на тропинке.
— Ты не биязовский ли?
— Да, а что? Отцу, что, ли, скажешь про рыбу?
«В кого он такой озорной? Отец и Тотка — люди смирные», — подумал Мишо и спросил:
— Сестра твоя в поле?
— Видно, приятелями станем. В поле.
— А не боится она загореть? Ишь, как печет.