Бабуля вдруг засмеялась и театрально вскинула руки:
– Ах, чуть Мурку не забило!
– Алевтина, починим все, – успокоил ее Константин.
Бабуля только отмахнулась от него и повернулась ко мне.
– Почему меня боятся? А я правду им всегда говорю, а правду мало кто любит. Вот только Костя и любит. Кто ж из них хочет неприятное о себе слушать, коли много неприятного в себе носит? Да, я тоже не ангел, но вижу дальше своего носа. А насчет шифера: тебе, худеньки мальчик, нужно то, что ты в храме нашем почуял, в душе своей всегда носить – и перестанешь молчать ртом, коли станешь молчать нутром. Не проклятие это, а наставление.
Я удивился, что Алевтина знает про храм и про мое проклятье молчать. Но прав Константин, что эта бабушка видит и слышит больше обычных людей, имеющих и зрение, и слух. Я с трудом понимал, каким образом перенести то ощущение из церкви в свое нутро. Как церковь переместить в свое тело?
– Костя тебе все расскажет, не переживай, – утешила меня Алевтина.
Я мысленно поблагодарил ее, она, будто услышав, улыбнулась мне в ответ. Чуть кошку ее не убил. Пока все не так плохо, из живых никто сильно не пострадал.
Мы возвращались, шли как-то быстрее. У меня будто прибавилось сил – помогли бабушке, сделали доброе дело, как-то приятнее на душе стало. К тому же появилась надежда избавиться от терзающего меня проклятья. Метод мне казался сомнительным, но выбирать не приходилось. Да и не так уж я и удивился после всех моих испытаний. Я будто разучился удивляться.
– Почему же при тебе, Константин, не происходит ничего плохого, но происходит, если рядом посторонний, обычный человек?
– Все сложнее, чем я думал, – он почесал черную бороду. – Я внутренне молюсь каждую секунду, даже когда разговариваю с тобой. Это не молитва словами – это внутреннее состояние. Возможно, оно как-то воздействует и на твое расхлябанное, суетливое, болтливое, безостановочно горюющее, жалеющее себя. Тебе придется много поразмышлять над своей прошлой жизнью и найти то, что могло привести тебя сюда. А главное – понять для чего. И исполнить это.
И с того времени я каждый день стал бывать в деревянном, простом снаружи, но не простом внутри храме. Я напитывался энергией, я сливался с ней, пытался понять, что это за энергия и откуда она берется. Я снова подолгу молчал, но молчал не только телом. Молчали и мои мысли, и мои чувства, и все мои желания. Это были самые лучшие моменты в моей жизни, моменты абсолютного и истинного существования. Я ощущал, как приятно делается моему нутру – это был Храм моей Души. Каждый день я словно рождался заново, напитывался живительной влагой, возрастал, снова учился мыслить, чувствовать, желать. Но не просто, но в соответствии с той энергией, что нисходила на меня из-под купола.
Я был на всех службах. Три года жизни с Константином изменили меня. Не то чтобы я был полным негодяем или отвязным преступником, но был я среднестатистическим серым человеком, не прислушивающимся к своему внутреннему голосу, забывшим, а то вовсе и не знавшим о путеводной звезде моего сердца. Серость моя была от незнания, сердечной черствости, глухоты к своим настоящим желаниям и желаниям окружающих. Я упорно пытался себя запихнуть в то окружение, в ту работу, в те рамки социальной жизни, которые считаются нормой. Но дух мой противился, я сам внутренне, втайне от своего бодрствующего тела противился выбранной жизни. И столько было знаков, и столько было распутий, на которых я выбирал не тот путь… И сколько встреч, сколько знакомств, сколько сущностных событий я упустил за то время, что был увлечен выстраиванием «правильной» жизни!
Я помогал местным, проводил много времени с Алевтиной. Бродил по лесу, собирал грибы, ягоды, помогал по хозяйству Константину, следовал за ним во всем, также расчищал снег, косил траву, даже помогал строить дом, но никогда не ходил в дальние деревни и не виделся с посторонними.
В один из осенних дней я проснулся с какой-то необычайной легкостью. Я точно знал, что мне нужно делать. Встал. Тело было легким, от немощности, с которой я здесь оказался, не осталось и следа. За три года произошло настоящее чудесное преображение. Я отправился к Алевтине и совершенно не удивился, когда увидел, что она ждет меня возле калитки. Ее тело казалось дряхлым, но за его края изливалась жизненная сила, бабушка словно светилась. Ко мне подбежала Мурка и стала тереться о ногу, я подхватил ее на руки и погладил.
– Ты как раз вовремя, сыночек, – радостно проворковала Алевтина, шепелявя.