И что в нем находится
Значимость, которую я придаю добыче археологов, очевидна: раскопки заброшенной деревни или разрытого городского квартала немало мне послужили. И вдруг археология мне отказывает; дело в том, что интерьер средневековых жилищ почти целиком состоял из дерева; из железных изделий уцелели лишь отдельные инструменты, а из других металлов — лишь отдельные монеты; керамики хватает, но лишь специалист может датировать горшок, чашу или миску, а в глазах несведущего человека они в течение тысячи лет почти не меняются. Цветные плитки пола или даже стен в богатых домах интересуют историка искусств или техники, но в домах простонародья их почти не было. Ткани, кожа, дерево исчезли, за исключением случаев (правда, очень редких), когда исследования проводились под водой. Но тогда что же мы можем увидеть?
«Увидеть» — не совсем подходящее слово, поскольку и в сельской хижине, и в городе вообще сложно было увидеть хоть что-либо, кроме как в солнечных краях; к тому же от солнца прятались. В дверях проделывались лишь небольшая дверца или узкий проход; окна, когда они были, представляли собой вентиляционные щели, или же их закрывали ставнями, в лучшем случае промасленной тканью. Оконное стекло, толстое и цветное, как витраж, появилось, кроме как в церквах и некоторых замках, лишь в XIV веке. Поэтому использовались сальные или восковые свечи, гораздо реже встречались масляные светильники. Это домашнее освещение было праздничным, почти религиозным; в общем-то лишь оно оправдывало внутреннее убранство, которое позволяли себе богачи — расписные балки, стенные фрески. Ковры, прославившие в конце средневековья итальянские, аррасские, фламандские и анжуйские мастерские, скорее обеспечивали изотермию, создавая воздушную подушку между комнатой и холодной стеной.
Дом был ячейкой воспроизводства, поэтому царицей мебели стала кровать. Именно ее изображений у нас больше всего, для всех социальных слоев и почти всех эпох; в описях, составленных после кончины, ее упоминали прежде всего остального имущества. Это социальный «маркер», что прежде всего можно сказать о пологе, раздвижных занавесях, а то и балдахине, которые могли ей сопутствовать; но ее устройство всегда было одним и тем же: деревянный каркас, «chalit», снабженный ножками и выступающим изголовьем; сеть ремней из веревок или пеньки; тюфяк, или «chutrin», набитый гороховой шелухой, соломой или мякиной; льняные или посконные простыни, шершавые, периодически разглаживаемые палкой; шерстяное «стеганое одеяло» или перина, набитая пером, так же как поперечный валик («traversier») и подушки. В германских странах, где опасались гниения или паразитов, предпочитали, как и до сих пор, кожу или мех. Под кроватью или подле нее стояла «кушетка» для младенца, а совсем рядом — ночная ваза, порой керамическая и тонкой работы. Кровать была широкой, до 2,5 метра, так что на ней легко могли уместиться родители и дети или несколько взрослых. Устраивались на ней полулежа, опираясь на подушки изголовья, — во весь рост вытягивались лишь больные и роженицы. И по обычаю, которому следует любой вплоть до наших дней, изголовье кровати было обращено к стене — этот обычай зародился в доисторические времена во избежание внезапного нападения хищника или врага со спины, как бывало еще в пещерах.