То есть праздность становилась «святой», поскольку лишь она позволяла посвятить себя Богу; нельзя путать лень, грех инертности и бездеятельности, надругательство над людьми, с праздностью — добродетелью, приближающей нас к тому, что на Востоке назвали бы нирваной. В первые века христианства был достигнут новый этап: труд изнуряет; предаваться ему с ожесточением, как монахи, — значит умерщвлять плоть и подавлять любой нездоровый порыв; ora et labora, «молись и трудись», — твердили монастырские уставы. С того времени отношение к труду постепенно меняется: из наказания, пусть даже добровольного, он превращается в освященную деятельность. Именно труд дает свободу; правда, рабам, может быть, понять это было бы не очень легко — но от них не требовали внимать мыслителям. Поэтому с каролингских времен стали утверждать, что труд — это священное предназначение человека; сам Бог потрудился, чтобы создать мир; в XIII веке Жак де Витри провозгласил с амвона: «Кто не работает, тот не ест».
У нас хватает всевозможных источников, способных дать полное представление об этом труде: цеховые уставы, конститутивные тексты, рассказы и стихи, иконография, в том числе календари, и данные археологии, касающиеся инструментов. В течение тысячи лет средневековья люди смутно догадывались, что хронологические или технические нюансы имеют значение. И все же попытаемся установить некоторые константы. Прежде всего одно замечание, касающееся лексикона: слова travail (труд) в средние века не существует. Термин tripalium, от которого оно происходит, означал треножник, применявшийся, чтобы удерживать круп лошади в момент, когда ее подковывали. Тот факт, что впоследствии этим словом стали называть орудие пытки, со всей жестокостью отражает мучительный и негативный аспект труда. В текстах, как и в устной речи, в те времена использовали слова labor, actio или opus, что означало «напряжение», «продвижение» или «произведение»; в каждом из этих терминов, бесспорно, есть смысловой компонент «усилие». Целью труда было создание объекта или передача послания; земледелец, ткач, купец, но также клирик и воин — все они «трудились» сообразно положению и орудиям. Но попытки охарактеризовать природу трудовых отношений при помощи теории или системы, предпринимаемые сегодня многими исследователями, представляются особо бесполезным занятием. Историки, благоговейно ссылающиеся на Адама Смита, Рикардо, Мальтуса, Маркса или Вебера, занимаются сборкой и разборкой механизмов, где напрочь отсутствует психологическое измерение, которое важно для меня в данный момент. Трудом управляют неписаные законы, делающие любое социологическое описание ложным и оправдывающие, по моему мнению, тот «натуралистический» подход, которого придерживаюсь я, как читатель уже, без сомнения, заметил. Я вижу три таких закона, и когда они уступят место другим, можно будет сказать, что средневековье «закончилось» и наступило Новое время.
Первый закон прямо-таки противоречит нашим экономическим концепциям. Понятия о конкуренции не существовало: за этим следила Церковь, так как конкуренция могла бы порождать только соперничество, зависть, грех. Продукты, полученные за счет земли, недр или скота, предназначались ли они для пропитания или ремесленной обработки, для всех были одними и теми же, и усилие, какого требовало их предложение покупателю, тоже могло быть только равным для каждого. Никакой «рекламы», которая бы обманывала покупателя, изобличая стремление к выгоде; никакого ценового демпинга, который наносил бы урон труду ближнего. И если в городе прилавки мясников или ткацкие мастерские теснились на одной и той же улице (кстати, куда менее плотно, чем твердят об этом), то вовсе не для того, чтобы выставлять рядом одинаковые изделия по одной цене, что выглядит бессмысленным занятием, но для того, чтобы обучение ремеслу происходило «в деле», в среде родственников или собратьев по цеху. Впрочем, не стоит видеть здесь некоего золотого века: одного дело обогащало, другого разоряло; различия между ними состояли в приеме покупателя, представлении товаров, мастерстве, а не в большем предпринимательском духе у одного и почти филантропическом самоотречении у другого. Тем не менее, хоть каждый старался выгадать, как во все времена, любого нарушителя немедля карали строгие муниципальные уставы: штука сукна, проверенная на рынке муниципальным чиновником и сочтенная более короткой, более длинной или более легкой, чем было предписано, прилюдно уничтожалась, а недобросовестный или неумелый ремесленник подвергался штрафу; в те времена скудости бросали в воду даже слишком маленький или слишком черный хлеб. В глазах экономистов, во множестве появившихся в XVI веке, эти нормативные узы могли выглядеть только удушением свободной инициативы и в какой-то мере стремления к наживе как движущей силы экономики. Дальнейшее относится уже к нам.