Для моей темы здесь открываются интереснейшие возможности, но не будем заходить слишком далеко: необходима осторожность — пыльца сохраняется не повсеместно; свойства почв, растительный покров, преобладающие ветры искажают результаты анализа. Годичные кольца деревьев зависят от видов, направления, окружающего покрова. Датировка бревна по содержанию углерода-14, позволяющая установить время, когда дерево срубили, исключает выяснение его позднейшего использования и ограничивает возможности для выводов хронологического характера. И даже веточки, скорлупки, зернышки или косточки животных — всего лишь «сырые» данные, ничего не говорящие об объеме, происхождении или следствиях. Там, где измерения проводятся систематически, в США и Западной Европе, эти ценные данные тщательно собирают. Но специалисты в этих науках сознают, что увиденное на восьмой части от 10% надводных земель нашей планеты обобщений не допускает. Поэтому запасемся терпением.
Вклад письменных свидетельств о подобных феноменах нельзя назвать нулевым, и знаков, оставленных нам людьми тех времен, хватает. Недавно было собрано воедино все, из чего, как казалось, можно извлечь пользу: аллюзии, рассеянные в анналах, хрониках, биографиях, семейных дневниках; отчеты об урожае или сезонных перегонах овец в горы; даты сбора винограда и выдачи банвена, то есть разрешения отправиться на виноградники, и даже решения эшевенов о мерах, какие следовало принять в связи со стихийным бедствием. Таким образом, для периода протяженностью в четыре века, с 1000 по 1425 год, собрано 3 500 записей о климате, около 600 из которых по-настоящему метеорологические. Увы, ни всё это, ни данные географии не позволяют сделать ничего, кроме как очертить эволюцию климата в самом грубом виде, причем на дальнем Западе: с III по V век — потепление и засуха, впрочем, в большей степени на юге, чем на севере, которые можно отнести к вероятным причинам «упадка» римского строя; далее похолодание и влажность, на сей раз больше на севере, чем на юге, — «меровингский паводок»: говорили же о чуме, пришедшейся на тот же период, «Юстиниановой». После 900–1000 года — «оптимальная фаза», во всяком случае для зерновых и человека, фаза экономического прогресса на Западе, длившаяся, вероятно, до 1200 года. Где-то до 1140 года, в других местах не раньше 1260 года произошел новый перелом — началось чередование полувековых дождливых и жарких периодов, которое известно лучше благодаря изобилию свидетельств. Наконец, хотя «средневековый момент» я здесь покидаю, случился возврат к прежнему состоянию, из-за которого и только из-за которого XVI век заслужил эпитет «прекрасный», каким его удостоили почитатели. Еще следовало бы выяснить, не предрешая ответов, причины столь масштабных флуктуаций; где-то это попытались сделать; где-то это почти удалось; но эти данные, где упоминаются движение океанических масс, ускоренная циркуляцию стратосферных потоков или их солнечное происхождение, выходят как за рамки моей компетенции, так и за пределы моего сюжета.
Что они видели или чувствовали?
Когда «рыцари-крестьяне» Шаравина в Дофине покидали жилища после всего двадцати лет проживания, а обитатели Бурбура во Фландрии выдвигали в море дамбы и засеивали землю, когда авиньонские «понтифики» рискнули перебраться за Рону, а жители лангедокских лагун оставляли берег реки, чтобы перенести свои дома наверх, или когда альпийские пастухи устраивали свои майены, горные пастбища с хлевом, выше, чем их предки, — они делали это потому, что, не сказав нам, повиновались законам Природы: вода в озере прибывала, море отступало, река мелела, комары не давали жизни, а лес редел, уступая место альпийским лугам. Можно было бы привести еще сотни примеров, которые бы показывали, что группы людей деятельно реагировали на капризы природы; но эти люди не оставили текстов. Задача сообщить нам об этом легла на грамотеев. Прежде всего это монахи, затем проповедники, жители торговых городов или приближенные богачей; поэтому к их словам нужно относиться с осторожностью. В основном они склонны к преувеличениям, используют обобщенные выражения и не заботятся о том, чтобы формировать «ряды событий». Каждое явление приобретает размеры катастрофы, потому что очень часто, как и в exempta, этот «несчастный случай» описывают затем, чтобы потрясти душу грешника.