— Что это сейчас было? — выдавила я.
— Баньши, — спокойно ответила Лили-Белла. — Очень могущественные создания, наделенные и даром, и проклятием одновременно. Даром — потому что могут спасать людей. Наверняка, ты не раз слышала о людях, про которых говорили, что они чудом избежали смерти. Не сели в самолет, который разбился, передумали идти в кафе, которое сгорело дотла. Или, как сейчас, находились в полушаге от гибели, но каким-то чудом ее избегали. Это и есть те, кто услышал баньши — но, к сожалению, не всем это дано.
— А почему ты называешь это проклятьем? — нахмурилась я.
— Только представь, каково это — знать, когда умрут люди? Предупреждать их криком — против своей воли, — и наблюдать за тем, как этот крик потонет в тишине между миром живых и мертвых; как тот, кого она пыталась предупредить, умрет на ее глазах.
Нахмурив лоб, я вспоминала, что слышала о наделенных магией людях сумрака. Лили-Белла как-то сказала мне, что обладающие даром живые не теряют его и после своей смерти — то есть после перехода в Сумрачный мир.
— Так эта способность была у нее всегда? — спросила я.
Лили-Белла покачала головой, провожая баньши задумчивым взглядом.
— Не думаю. Эта магия — потусторонняя и слишком сильная для мира живых. Да и падальщикам такую силу вряд ли можно получить — для этого нужно выпить не одну душу. А для этого необходимо целенаправленно их искать по всему Сумрачному миру — бесхозными душами здесь не разбрасываются. Нет, я почти уверена, что все баньши — пожиратели.
— Подожди. — Я озадаченно нахмурилась. — Что еще за падальщики?
Лили-Белла удивленно взглянула на меня, как будто позабыла о том, что она — мой единственный проводник по незнакомому миру мертвых.
— Грубое это, конечно, определение, — вздохнула она, — но другого им не дали. Падальщики — это люди, которые присутствовали при чужой смерти, здесь, в Сумрачном мире, или случайно наткнулись на душу ушедших, и в любом из этих случаев выпили душу, тем самым получив силы. Магию, проще говоря. — Лили-Белла помедлила, прежде чем сказать: — Даже ты, как странница, можешь выпить чужую душу и завладеть магическими силами ушедшего.
— Ни за что! — Я отчаянно помотала головой. — Это же… чудовищно!
Лили-Белла пожала худыми плечиками.
— Тем, кто растворился в пустоте, душа больше не нужна. Ты ни у кого ничего не отбираешь.
— Все равно, — категорично заявила я, — это мерзко.
Лили-Белла ничего не ответила. Она не из тех, кто будет спорить до хрипоты. Но не нужно обладать даром ясновидения, чтобы понять: мою точку зрения она не разделяет. Я же не хотела терять единственного близкого мне человека в Сумрачном городе, и потому промолчала тоже.
Больше на эту тему мы не заговаривали.
После того, как я открыла в себе способность путешествовать по Сумрачному городу, встреча с отцом стала неизбежна. Не знаю, почему я так долго откладывала ее — наверное, боялась увидеть в его глазах равнодушие. Или счастье — в то время как я, его родная дочь, томлюсь в подвале, почти позабыв, что такое солнце. Ведь и на Той Стороне его не видно.
Справедливым было бы заметить и то, что, окрыленная свободой и абсолютной вседозволенностью, я подчас забывала о моем незавидном положении в мире живых. За несколько месяцев я исколесила страну вместе с лучшей — и единственной — подругой, пожила в десятках домов — в которых, к слову, не было такой уж необходимости: человеческие потребности в еде и сне здесь просто не существовали. Но приятно было жить то там, то там, сидеть на подоконнике с кружкой чая и через окно смотреть на черно-белый город. Такой привычный ритуал, призрачная иллюзия свободы…
Иногда мне приходилось буквально заставлять себя вернуться — время в обоих мирах двигалось одинаково, и, если в Сумрачном городе я чувствовала себя прекрасно, то в мире живых мой бедный организм страдал от того, что его хозяйка забывала поесть.
Я понимала, что поступаю странно и неправильно — ведь настоящая жизнь — она там, в мире живых! Но Сумрачный город очаровал меня настолько, что все сомнения отступали, стоило мне вновь окунуться в этот странный черно-белый водоворот.
Лили-Беллы не было со мной, когда я решилась подняться наверх, к отцу. Крышка люка опрокинулась со скрежещущим звуком, от которого заледенели пальцы. В фильмах ужасов с таким же звуком открывается дверь, из которой вот-вот должен появиться маньяк или призрак. И если призраков я уже не боялась, то мысль о маньяке немного выбила меня из колеи. Сразу вспомнились страшные слова Лили-Беллы; как я могу жаловаться на судьбу, когда ее постигла такая ужасная участь? Умереть, но не освободиться, а продолжать жить в бесцветном мире среди бесцветных, равнодушных людей под грузом собственных воспоминаний? Каково это помнить, как ты умерла? И, что хуже — мгновения, когда ты умирала?