Мне было пятнадцать, и я все чаще стала понимать, что жизнь проходит мимо меня: школа, общение со сверстниками, мысли о будущем — поступление в колледж, быть может, переезд в другой город, экзамены, волнения, первая влюбленность… То, что я никогда не смогу всего этого познать, угнетало.
У меня появилась привычка наблюдать за знакомыми, друзьями и бывшими одноклассниками через призму Сумрачного города. Как они обмениваются шуточками на уроках, устраивают первые вечеринки или веселятся на школьном балу. Я с горечью понимала, что все это могло быть моим… но не стало. Родители, увидевшие во мне монстра, одержимую, мою судьбу решили за меня.
Чаще, чем за другими, я наблюдала за Алом. Ему уже исполнилось семнадцать, он возмужал, вымахал, почти сравнявшись ростом со своим отцом. Девчонки со школы все чаще исподтишка бросали на моего приятеля заинтересованные взгляды. Те, кто посмелее — приглашали попить кофе после уроков или съездить в кино. Меня удивляло, что Ал до сих пор ни с кем не встречался — на него, общительного и любящего находиться в центре внимания, это было совершенно не похоже.
Однажды, навестив Ала в доме его родителей, я стала свидетельницей удивительной картины. Он сидел на кровати, зажав в руках фото и неотрывно на него глядел. Глаза Ала влажно поблескивали. Я встала рядом, ненароком коснувшись бедром его руки. Удивленно приоткрыла рот.
На фотографии была я.
Этот снимок сделала мама Ала три года назад — за год до моего «исчезновения». Я вызвалась помочь им в саду, желая хоть как-то отблагодарить за чудесный сливовый пирог, которым меня накормили. Неумело полола сорняки, подсматривая, как это делал Ал. Потом нам обоим это наскучило и мы принялись дурачиться, поливая друг друга из шланга. Фото запечатлело нас в мокрой одежде и с перемазанными землей руками. Мы широко улыбались. Щурясь от яркого солнечного света, Ал прикрыл один глаз, из-за чего его лицо приобрело лукавое выражение.
За первой фотографией пряталась и другая — со дня его рождения. На ней мне было лет одиннадцать. В светлом платье до колен, перевязанном атласным бантом на талии, ободком с бантиком на шее и светлыми волосами, закрученными в тугие локоны, я походила на куколку. Симпатичную, надо признать.
Меня захлестнула нежность. Ал так смотрел на мои фото… Он до сих пор тосковал. Прошло два года, но он по-прежнему за меня переживал. Быть может, даже надеялся, что я однажды вернусь.
Мне вдруг стало неловко. Ал не знал, что за ним наблюдают и вряд ли бы хотел, чтобы его застали в минуту слабости. Поэтому я просто вышла, по привычке закрыв за собой дверь.
Лили-Белле было скучно наблюдать за совершенно чужими ей людьми, и она все никак не могла понять, чем это так меня привлекает. Всякий раз, когда я объявляла, что направляюсь в школу, подруга кривила губы. Поначалу ходила со мной, но ей это быстро надоело. Я все чаще оставалась наедине с призраками из другого, живого, мира.
С каждым днем Лили-Белла все больше мрачнела и замыкалась в себе. Я не тяготилась ее присутствием, не избегала ее ради призрачной встречи с живыми, но чувствовала, что мы все больше отдаляемся друг от друга.
Я поняла, что не в моих силах избавиться от навязчивого желания видеть обратную сторону реальности. Я устала от мертвых. Я хотела вновь стать живой.
ГЛАВА 18
Кассандра Гринч сидела в кабинете напротив меня, закинув ногу на ногу. Несмотря на притаившиеся в уголках глаз и у рта морщины, для женщины, вплотную приблизившейся к отметке в шестьдесят лет, миссис Гринч выглядела просто роскошно. Шейле Макинтайр стоило бы поучиться у своей матери, как стареть достойно. Дорогие туфли на высоком каблуке, строгий деловой костюм, обтягивающий стройную фигуру, чуть прищуренные глаза, словно выискивающие в тебе малейшие изъяны, прическа — идеально гладкая, ни одного выбившегося волоска.
Истинная адвокатесса. Я так и представляла ее в кожаном кресле мэра Дейстера. Не удивлюсь, если эти фантазии и ей не были чужды. Хотя, прямо скажем, в ее возрасте мечтать о стремительном взлете карьеры несколько поздновато…