— Ты вечером свободна? — спросил он, взяв ее за руку.
— У меня стирка. Дела хватит допоздна.
— А если отложить на завтра?
— Завтра я поеду в Саргу.
— В Саргу? Зачем? Если надо, могут съездить Михаил или Петр.
— Мишка же в Сарь-ярь уехал. И у Петьки свои дела.
— Ну уж не знаю!.. Я думал, что сенокос кончился, так у тебя будет свободное время, а получается наоборот...
На лице Германа было такое огорчение, что Катя почувствовала: она не может больше мучить этого парня, да и самой ей разве не хочется побродить с ним вечерком хотя бы часок?
— Знаешь что, — сказала она, подумав, — если я не поздно освобожусь... В общем, я постараюсь освободиться пораньше... Ты приходи к нашим березам. Ладно? Я увижу тебя и выйду.
— Честно? — он смотрел ей в глаза.
— Конечно! — улыбнулась Катя. — Зачем же я буду обманывать?..
Из лесу на тропинку вышел Петр.
— Через недельку вызреет, — сказал он. — Но не особо много. Я ожидал больше.
— Лето сухое стояло, потому, — отозвалась Катя.
Стычка с Митрием Маркеловым настолько испортила настроение Василию Кириковичу, что о рыбалке не хотелось и думать. Но он все-таки взял удочку и пошел на озеро из принципа: пусть старик Маркелов убедится, что его слова — ничего не значащий звук. Он убрел по берегу подальше и там, возле крохотного, почти пересохшего ручья расположился под ивовым кустом.
Когда-то он умел забрасывать удочку энергичным коротким взмахом, по-рыбацки — с руки. Попробовал — не получилось, поплавок плюхнулся в воду у самых ног. Попытался еще раз — то же самое. Тогда он взял удилище обеими руками и, сильно размахнувшись, хотел закинуть насадку через голову. Но крючок зацепился за куст, и тонкая леса лопнула. Василий Кирикович в сердцах швырнул удилище в траву.
Если бы месяц назад кто-нибудь сказал ему, что он не сможет справиться с таким простым делом, Василий Кирикович почувствовал бы себя оскорбленным до глубины души. Впечатления детства, когда он без труда ловко закидывал удочку в оконца между листьями кувшинок, были настолько свежи в памяти, что казалось, то было не сорок с лишним лет назад, а вчера.
Василий Кирикович вдруг почувствовал себя уставшим и ослабевшим, будто эти сорок лет разом свалились на его плечи. Он расстелил под кустом пиджак и лег.
— Нет, все это глупо, — произнес он вслух. — Совсем не нужно было сюда приезжать... Ничего хорошего из этой поездки не получилось. Одни неприятности...
И ему нестерпимо захотелось домой, в уют городской квартиры.
...Не дождавшись сына к обеду, бабка Акулина и Савельевич совсем расстроились.
— Ты бы сходила на берег да позвала его. Ведь без корки хлеба ушел, — сказал старик, пряча от жены виноватый взгляд.
— Пока обида не сойдет, и звать нечего. Туда буде чего отнести?..
— И правда, отнеси! — обрадовался Савельевич находчивости жены. — Хоть молока бутылку да кусок рыбника.
Акулина достала из сундука ветхий, но чистый ситцевый платок, сложила в него три вареных яйца, половинку горячего рыбника да бутылку пареного молока, завязала все это в узелок и, не мешкая, вышла из избы. Но в сенях столкнулась с Германом.
— Слава те господи, хоть ты пришел! — воскликнула она и увидела в руках внука прозрачный мешючек, наполненный ягодами. — А морошки-то, морошки-то сколь припер! Да где ты ее эстолько набрал-то? Вот ведь батьки-то нету... Свеженькой бы морошки в охотку поел.
— Куда же он подевался?
— Удит где-то. С утра еще ушел. Вот поись ему собралася нести...
— Была нужда — ходить за ним! Как за маленьким... — и Герман прошел в избу.
Глаза бабки вдруг вспыхнули надеждой. Она юркнула в дверь следом за внуком, схватила его за рукав.
— Слышь-ко, Германушко! Батько-то утрось шибко расстроился — дедко Митрий его расстроил — и ладит он завтрия уезжать...
— Без меня он никуда не уедет. А я, может, еще целый месяц буду здесь жить.
— Ой, как хорошо-то! — обрадовалась старуха. — Спасибо тебе, внучек! А то мы с дедком совсем загоревали. Ты батьке-то скажи, что Митрий больше не будет ему мешать... Дак я пойду. А ты ешь, все тут, на столе... Погоди-ко! Можно, я Василью стакашек морошки положу?
— Бери хоть два. Только не надо ему ничего носить. Просто смешно!..
— Да мне ведь чего? Мне не тяжело, схожу...
Сон Василия Кириковича был настолько глубок, что его не потревожило торопливое шарканье резиновых сапог в высокой траве.
Акулина, меньше всего ожидавшая встретить сына в таком не подходящем для уженья месте — берег здесь был особенно низок, — едва не вскрикнула, когда увидела Василия Кириковича лежащим.