Ничто, кроме гомона чаек, не нарушало вечернюю тишину. Синел, погруженный в дрему, заозерный берег, застыли, отражаясь в воде, зеленые острова, золотился освещенными соснами мыс Бабья Нога.
Прибежали собаки — мокрые, с высунутыми языками. Туйко ткнулся влажным носом в колени Михаила, вильнул хвостом, заглянул в глаза. Михаил погладил его по лобастой голове и мягко оттолкнул: дескать, иди, гуляй, сколько влезет, не до тебя!
— Ты у своих, сарь-ярских, в Каскь-оя не бывал? — спросил Михаил.
— Не бывал.
— Что так? Или неинтересно посмотреть, как живут?
— Посмотреть-то интересно, да зачем тревожить? Это все одно, что свежий шрам ножиком ковырять.
Михаил вспомнил ким-ярских стариков, с которыми встречался в Хийм-ярь, и почувствовал, что Степан прав.
— А я в Хийм-ярь все-таки съездил.
— Ну и как они? Поди, глядят на Онего, а видят Ким-ярь?
— Старики, пожалуй, вправду так... А кто помоложе... Одни осели, семьями обзавелись, а другие подались в город. Много таких, которые теперь в городе...
— Так, так... Теперь в городах-то, как я смыслю, половина народу беглого, из деревень. Стронула жизнь людей со своих мест, перервала корни, вот они и ищут, где получше да полегче прожить можно... — Степан помолчал. — Только ведь и люди-то разные по своей породе, как, скажем, деревья. Взять иву. Сломи прутышек да ткни в любое место, чтобы земля посырее, — и приживется. А попробуй елку? С корнями выкопаешь, посадишь честь честью, и то не каждая пристанет. Разная порода.
— Может, и так... Но вот скажи: буду я лесником, семью заведу, приживусь здесь. А дальше-то что?
— Дальше? — Степан соображал, как ответить. — Трудно загадывать. Куда время повернет. Может, то будет, что со мной стало. Пустишь ребят по свету летать, а сам станешь доживать здесь срок, который судьбой отпущен. А может, наоборот: ты корни пустишь, потом еще кто-то вернется, а там еще... Ведь в прежние-то времена наш народ — чухари по-старому — смертно с землей связаны были. Как ни трудно жилось, а за землю держались. Старики сказывали, один-разъединственный мужик из всей волости в городе-то жил. А теперь время другое, народ переменился, все грамотные. Им не до земли. Есть, что и совсем без корней живут, как вот этот камень, — старик потрогал голой пяткой небольшой валун. — Его стронуть легко. Гляди! — он чуть подтолкнул камень, и тот покатился вниз. — Вишь, катится, ловкое место ищет...
Камень скатился в воду и замер.
— Вот и приладился! Ему все одно, что сухо, что мокро, лишь бы ловко... А ты, чую, в старую жилу вышел. Как ни смекай, а путь у тебя один — на землю сесть. Истинно говорю! Вот поживи недельку, а то и две, по лесу походим, рыбешку половим, обтолкуем, что да как лучше, и сам скажешь: другого места нечего искать... Ты с батьком-то не советовался? — спросил, наконец, Степан.
— Советовался. А что батько? Его самого эта земля привязала.
— Правду говоришь — привязала.
Михаил опять вспомнил наказ отца: не дай земле в душу врасти — прикует, — и грустно улыбнулся, — пусть прикует!..
Березы напротив дома Маркеловых представлялись Герману не очень подходящим местом для свидания, но... таково было желание Кати. И, когда наступил вечер, он хотел только одного — чтобы отец пораньше ушел спать и не глазел в окна.
Дед и бабка, оттого что молчание сына угнетало их, улеглись раньше обычного, зато Василий Кирикович и не собирался на отдых. Мрачный и молчаливый, он сидел возле окна, скрестив на груди руки, и время от времени бросал на сына выразительные взгляды.
А Герман ждал. Он видел, как Катя полоскала в озере белье, а потом с тяжелой ношей пошла к своему дому, и досадовал, что не может помочь ей: делать это на глазах отца после неприятного разговора об отъезде было бы очень некстати. Обождав еще с полчаса и убедившись, что отец намерен сидеть так неизвестно сколько времени, Герман стал надевать костюм.
— Ты куда это собираешься? — подозрительно спросил Василий Кирикович.
— Гулять. Хоть свежим воздухом подышу.
Отец смотрел, как долго и старательно причесывается сын, и страшная догадка пронзила его: не иначе он снюхался с маркеловской девкой! Но ничего не сказал, только еще сильней помрачнел лицом.
Едва Герман подошел к березам, с крыльца маркеловского дома неслышно сбежала Катя. В дымчатом, шитом в талию, платье, с розовой косынкой на плечах, в изящных невысоких сапожках, она показалась Герману еще более очаровательной.