— Видишь, как быстро я управилась! — сказала она, а в глазах вопрос: быстро ли?
Он молчал и смотрел в эти удивительные глаза, не умеющие ни лгать, ни притворяться, — и все-то в них видно!.. Как хочется сказать ей об этом, как хочется сказать, насколько она дорога ему!.. Но Герман чувствует впившийся в спину взгляд отца, и рука тянется к карману за сигаретой.
— Ты чем-то расстроен?
— Мне неприятно, что за нами подглядывает мой отец.
Катя бросила быстрый взгляд на окна тимошкинского дома.
— Пойдем.
Они прошли вдоль деревни мимо пустых домов и свернули на луг в сторону озера. Герман взял Катину руку в свою, сказал:
— Между прочим, мой предок настроился уезжать.
— Кто? — не поняла Катя.
— Предок. В смысле — отец. И чем, говорит, скорее, тем лучше.
— Даже так?.. Странно. Столько лет не бывал и совсем мало погостил... И когда же вы решили ехать?
— А мы ничего не решили. Я не согласился.
— Интересно!.. — она искоса взглянула на него.
— А что? Если ему надоело, пусть едет.
— Тебе не надоело? Сам, наверно, каждую ночь город во сне видишь.
— Ну да!.. Возвращаться туда мне совсем не хочется.
— Ой, уж неправда!
— Честное слово. Я даже знаешь что думал?
— Что?
— Я думал, что тебе здесь живется очень плохо, что отец и мать заставляют тебя работать с утра до ночи, как домработницу, что тебя никто не жалеет и ты очень несчастна...
— Неужели вправду так думал? — засмеялась Катя.
— Точно. Это в те дни, когда ты по вечерам дедушке и бабушке одежду шила. Я-то ведь ничего не знал, потом уже мне Колька сказал, что ты шьешь... И каждый вечер ждал, когда ты пойдешь с Петром на озеро. Вот и думал так. И хотел тебе помочь.
— Это уж совсем интересно! И как бы ты стал помогать?
— Я хотел уговорить тебя уехать отсюда.
— Уехать? — глаза Кати удивленно расширились.
— Конечно! Ты же взрослая, самостоятельная, свободная... Уехали бы мы с тобой на какую-нибудь комсомольскую стройку, стали бы вместе работать. Вот было бы здорово! И вечерами вместе.
— Да, в самом деле — здорово... А теперь так не думаешь?
— Но ты же сама говорила, что тебе здесь хорошо. И знаю, что никуда не поедешь.
— Вот как!.. По-твоему, я всю жизнь буду сидеть в Лахте?.. Как же я здесь останусь, если работы нет!
— Обожди, — Герман остановился. — Ты что, собираешься уехать?
— Конечно.
— Послушай!.. — он порывисто сжал ее руки. — Поедем вместе?
— Поедем, — Катя улыбнулась.
— Нет, я вполне серьезно. Ты согласна?
— Конечно, согласна. С тобой я — хоть куда, хоть на край света! — она смотрела на возбужденное и очень серьезное лицо Германа и вдруг поняла, что он действительно готов поверить, что она согласна с ним куда-то ехать. — Пойдем!.. — Катя взяла его под руку. — И не надо говорить глупости. Никуда ты не поедешь. Вернее, поедешь — домой. Вот и все.
— Почему ты не хочешь говорить со мной серьезно? — огорчился он.
— А ты разве серьезно говоришь? Ну подумай сам, куда мы с тобой поедем? И зачем я с тобой поеду? Ты же совсем меня не знаешь, и мы с тобой — разные люди. Ты вырос в городе и жить будешь в городе, потому что впереди у тебя большой спорт, институт. А я что? Особых способностей ни к чему нету, кроме деревни, ничего не видела, в институт мне не поступить — в аттестате половина троек. Да и не всем же в институтах учиться!.. А работать люблю. Вот уеду в Чудрино, устроюсь в лесопункте, и потечет моя жизнь, покатится...
Что-то перевернулось в душе Германа. Он остановился, стал закуривать.
— Знаешь, Катя... все это не так. Все хуже. Я не такой, как ты думаешь. Десятый я кончил еле-еле, даже пересдавал один экзамен... И спортом я не занимаюсь.
— Как? — вскинула темные ресницы Катя. — Ты же говорил...
— Помню, — Герман поморщился, будто у него вдруг заболели зубы. — И медаль, и фигурное катание я выдумал.
— Значит ты... соврал? — она смотрела широко раскрытыми глазами, пытаясь понять его. — Зачем?
— Не знаю. Наверно, из зависти к твоему брату. И чтобы казаться лучше... Вот ты говоришь, что я не знаю тебя. Но ты же вся на виду, вся! Откровенная, честная, чистая. А я таким никогда не был. Мне с детства внушили, что я одаренный, талантливый, почти гений, и я верил в это и пользовался этим. Сколько жил, столько и приспосабливался, лицемерил, капризничал. И мне все прощали. Даже когда я сам почувствовал, что способности у меня средние, продолжал себе внушать, что я не такой, что я — выше, и мечтал о каком-то чуде, о каком-то озарении... Ведь правда глупо?.. — Герман жалко улыбнулся.