Катя молчала. Все это было для нее так неожиданно, что она растерялась.
— Если бы я не встретил тебя, — продолжал Герман, — я бы уже уехал отсюда. И ничего бы не понял. Я бы и не знал, что бывают на свете такие удивительные девушки и что где-то люди живут совсем не так, как живем мы... Нет, я говорю не то! Я знал, что люди живут по-разному: одни — лучше, другие — хуже, у одних, к примеру, у нас, есть все, что угодно, а другие довольствуются самым малым. Но я не знал, что люди могут жить по каким-то другим законам: открыто, честно, дружно, без выгодных связей и блата, без подхалимства и лицемерия... — Герман умолк; сигарета дрожала в его тонких пальцах.
Катя не имела ни малейшего представления о той жизни, о которой говорил Герман, но чувствовала: в душе его действительно происходит какая-то перемена, непонятная ей, но, видимо, очень сложная и серьезная. Она спросила:
— А ты не советовался с отцом? Или с матерью...
— О чем?
— Да вот обо всем этом, что мне сказал. И вообще, как дальше быть...
Наивная! Если бы она хоть чуточку знала его отца и мать! Если бы она знала их высокомерную концепцию «лестницы жизни», той лестницы, по ступенькам которой они методично карабкались, не гнушаясь решительно ничем! Если б она знала, как они, утвердившись на воображаемой верхней ступени, тащат туда его сестру Светлану!.. И дотащат — она не особо упирается, и у них еще хватит сил. У них хватило бы сил втащить в свое «высшее общество», в «элиту», и его, Германа...
Если бы Катя знала все это, если бы она только представила, какая пропасть разверзается между ним и родителями, она бы никогда не стала спрашивать, советовался ли он с отцом и матерью. И вместо ответа он сказал:
— Ты, конечно, была лучшего мнения обо мне.
— Не надо так говорить. И давай пойдем на берег, а то здесь комары кусают...
Как ни странно, но этот парень, сказавший столько плохого о себе, стал ей ближе. Хотелось сказать ему что-то ласковое, нежное, хотелось успокоить его, заверить, что все уладится, что все будет хорошо. Живут же люди и без большого спорта и без институтов; и специальность приобрести еще не поздно — она ведь тоже не имеет специальности. У человека в семнадцать лет вся жизнь впереди! Но она не знала, как лучше сказать все это и надо ли говорить, ведь Герман и сам это понимает не хуже ее.
Они подошли к озеру. Таяла вечерняя заря. Одна за другой вспыхивали звезды. Быстро темнело. Где-то за озером изредка подавали голос дикие гуси. Их отрывистые гортанные звуки вносили в тишину августовского вечера особенное умиротворенное спокойствие, какое бывает где-то на грани между уходящим хлопотливым днем и наступающей ночью.
— Ты, по-моему, наговорил на себя лишнего, — мягко сказала Катя. — Ведь не все же у тебя так плохо. Было, наверно, много и хорошего?.. Расскажи что-нибудь хорошее!
Никто и никогда не просил Германа рассказать о себе. Тот узкий круг друзей, в котором он вращался последний год, складывался стихийно, сам собой, по неписаному закону: иметь элита-предков, экстра-одежду, ультраманеры; уметь весело развлекаться, не жалеть денег. Ничто иное, в том числе и прошлые знакомства и привязанности, никого не интересовали, а настоящее каждого было у всех на виду. Но как разделить и как понять, что в той жизни хорошее, а что плохое?
— Ты почему молчишь? — она смотрела ему в глаза, будто хотела проникнуть в его мысли, узнать, о чем он думает. — Разве у тебя не было ничего хорошего?
— Пожалуй, не было, — глухо произнес Герман.
В самом деле, не будешь же рассказывать о шумных вечеринках, о парковых и ресторанных приключениях, о пошленьком увлечении Розалией. Раньше все это казалось интересным и захватывающим, не жизнь — сплошное удовольствие, а теперь... На мгновение он представил себя рядом с Розалией, накрашенной, капризной и фривольной до непристойности, и его аж передернуло. — Все, что мне казалось хорошо, на самом деле было просто глупо. И по́шло. Мне нечего тебе рассказать...
— Раз нечего, значит, и не надо, — охотно согласилась она. — И давай не будем больше вспоминать старое. Ладно?
— Давай не будем, — вздохнул Герман.
На озере заплакала гагара. Голос птицы, очень похожий на человеческий, был тосклив и тягуч, со стонами и жуткими вскриками. Герман вздрогнул.
— Это гагара, — Катя прислонилась к Герману плечом. — У нас говорят: гагара плачет — горе сулит.
— Ты веришь в приметы?
— Иногда верю, иногда — нет. А ты?
— Я их не знаю. Кроме черной кошки.
— А у нас много примет! У Петьки целая тетрадь записана. На погоду так есть очень правильные, а на людей — что-то не верится.