— А на людей — какие?
— Разные. Такая есть примета: когда молодые идут К венцу и жених споткнется на левую ногу, то он рано умрет, а если на правую, то разведется с женой... Ну, это старинная, теперь к венцу не ходят. Или еще: который парень носит шапку на глазах, тот будет изменять, а который на затылке — пьяницей станет... А ты как носишь шапку? — она взглянула ему в лицо.
— Я?.. Всяко носил. Теперь знать буду.
Катя засмеялась.
Он ощущал ладонью тепло ее упругой плотной руки, которое, казалось, проникало до самого сердца, волновало и успокаивало одновременно. И он бережно прижимал ее руку к себе, будто хотел как можно больше вобрать в себя этого тепла...
Они возвратились в деревню, когда было совсем темно. Под березами Катя остановилась.
— Все. Пришли. Вот мой дом... А твой дом далеко, далеко! Так далеко, что никакая ниточка туда не дотянется — перервется...
— Когда мы встретимся снова?
— А когда бы ты хотел? — в голосе легкое лукавство.
— Сегодня.
— Ого!..
— Конечно. Побродили бы с тобой до самого утра! Давай? И вместе посмотрим, как будет вставать солнце.
— Ты хочешь, чтобы я неспавшая ехала в Саргу? А если я усну в седле и упаду с лошади?
— Нет. Я хочу, чтобы ты вообще туда не ездила.
— Ехать надо... Ну что же, тогда до завтра?..
Было темно, и он не видел ее лица, но уловил в голосе грусть и сделал робкое движение рукой — хотел обнять ее за плечи, но Катя слегка отстранилась.
— Когда я вернусь, ты опять приходи сюда, к березам. Через часок. Хорошо? — и осторожно высвободила свою руку из его невольно разжавшихся пальцев...
В избе было душно. Василий Кирикович сидел на лавке в той же позе со скрещенными на груди руками, будто и не вставал с места.
— И хочется тебе в такой духоте сидеть! — сказал Герман и распахнул окно.
— Комары налетят, — Василий Кирикович поднялся, вывернул у лампы фитиль, чтобы было светлей, и снял со стола полотенце, которым был накрыт ужин. — Давай-ка перекусим маленько!
— Не хочу.
— Но ты же ничего не ел вечером! Коньячку выпьем. С морошкой. Наверно, это бесподобно!.. — он достал из чемодана последнюю бутылку «Плиски», принес из сеней тарелку морошки. — Отличная ягода! И как ты столько набрал? Адское терпение надо...
Туфли и носки были мокрыми от росы, и Герман положил их на шесток, на поленья. Отец заметил это.
— Ты промочил ноги?! — и решительно открыл коньяк. — Разве можно так рисковать здоровьем? Давай-ка выпей, а то простудишься.
— Не хочу.
— Не иначе ты опять заболел! — упавшим голосом сказал отец.
— Тебе с первого дня, как мы сюда приехали, мерещатся всякие болезни.
— Может быть. Но в этом виновато твое легкомысленное поведение.
— Интересно. А каким бы ты хотел видеть мое поведение? Чтобы я круглые сутки сидел в четырех стенах или прогуливался с тобой по зеленой травке? Триста метров от дома и триста — обратно...
— Никто тебя не заставляет сидеть в четырех стенах, — Василий Кирикович начал раздражаться. — Меня поражает другое. Ты совершенно утратил чувство собственного достоинства. Что, к примеру, ты нашел в этой деревенской девке?
— Ах вот в чем дело! — усмехнулся Герман. — На такие вопросы я не считаю нужным тебе отвечать. Да ты и не поймешь. В общем, я пошел спать!..
Как только за Германом затворилась дверь, Акулина сказала:
— Ты бы, Васенька, не тревожил парня. Теперь его не поворотишь, куда хошь. Большой!.. Да и не слушает он тебя.
На печи тяжко, со стоном, вздохнул Савельевич.
— Но не могу же я допустить, чтобы он путался со всякими девками! Нашел пару...
Сам факт, что Герман проявил интерес к Катерине Маркеловой, не слишком встревожил Василия Кириковича. Он хорошо знал, что сын находится в очень близких отношениях с Розалией Баравиной — дочерью исключительно влиятельных людей в городе, и было бы величайшей нелепостью предположить, что он сможет всерьез увлечься какой-то деревенской девчонкой. Но Василий Кирикович понял, что именно из-за этого легкого временного романа Герман наотрез отказался уезжать, пренебрег всеми доводами, которые он, отец, приводил ему, обосновывая необходимость срочного отъезда. Иными словами, свое пошленькое развлечение сын поставил на первый план. И это возмущало.
— А ведь ты зря Катьку-то хаешь. Добрая девка! — Акулина привстала на кровати, чтобы видеть лицо сына. — Эдакую невесту еще поискать!.. И обходительная, душевная. А ты спроси, чего она не умеет? Любую работу знает: и стряпать, и шить, и по дому обряжаться. За что хошь возьмется, все сделает. Твоему парню дак самая подходящая пара.
Рассуждения матери показались Василию Кириковичу настолько нелепыми и далекими от здравого понимания реальной жизни, что он даже не обиделся.