— Почему же? Я — свободна, — голос непривычно резок. — Идем!..
Герман робко дотронулся до ее руки, но Катя отстранилась. И тогда он понял: либо родители, либо Петр против этих свиданий!.. Но почему? Что они знают о нем?
В молчании дошли до середины деревни.
— Постоим здесь, — сказала Катя, и Герману стало зябко от печальных, незнакомо холодных глаз. — Завтра уезжаете?
— Отец уезжает, а я остаюсь.
— Значит, договорились?
— Договорились... Но это ладно. Ты скажи, что произошло? Я не узнаю́ тебя! Ты что-то от меня скрываешь.
— Мне скрывать нечего, — она старалась дышать ровно и глубоко, но он видел, как высоко и часто вздымалась ее грудь. — Я же говорила, мы слишком разные. Я хотела бы настоящей дружбы, а ты ищешь развлечений.
— Катя, я не понимаю тебя! Объясни, в чем дело?
— Дело в том, что теперь я знаю правду. Люська слышала, как вы с отцом разговаривали. Утром, когда бегала к бабушке. Даже на крыльце у вас постояла. Но мне ничего не стала говорить, не хотела расстраивать перед поездкой...
— Если она слышала весь наш разговор...
— Нет, она слышала очень мало, но и этого хватит. Ты сам признался отцу, что забудешь меня в первый же день, как уедешь отсюда.
— Люська ничего, абсолютно ничего не поняла!.. — Герман торопливо закурил. — Ты только выслушай меня — и все поймешь.
— А что тут понимать? Говорил ты так или не говорил? Может, все это Люська придумала?
— Говорил. Но это было сказано... Я даже не знаю, как выразиться... — от волнения Герман не мог подобрать нужного слова.
— Чего же ты замолчал? Я слушаю.
— Я расскажу все по порядку. Все началось с того, что отец видел нас, когда мы встретились у берез. Вечером мы с ним чуть не поссорились. Утром он опять начал... А он может брюзжать и изматывать бесконечно! Городил такое, что невозможно слушать. Но я терпел, огрызался, конечно, но терпел.
— Так что же он все-таки говорил?
— Прямо он не сказал о тебе ничего плохого, но то, что я встречаюсь с тобой, назвал моим падением и стал утверждать, что я забуду тебя через неделю, как мы уедем отсюда. Но это же глупо! Он ведь ничего не знает.
— Хорошо. Он не знает. А ты что ему ответил? Что забудешь меня не через неделю, а в первый день?
— Но это же была насмешка! Я так и сказал: забуду в первый же день и стану ждать, когда они с матерью подыщут мне невесту. Ты же понимаешь, что всерьез такое сказать невозможно!
— Не знаю. Я понимаю одно: если бы ты хотел честно, по-настоящему дружить со мной, то так и надо было сказать об этом. Даже если отец против нашей дружбы. И сказать серьезно. Тут насмешки, по-моему, ни к чему.
— Серьезно на эту тему с ним говорить невозможно. Ты же не представляешь, что это за человек!
— Отец есть отец, — Катя вздохнула. —А я еще надеялась, что Люська, может, в самом деле что-то напутала...
— Именно напутала! Вернее, не напутала, а не уловила мою иронию и поэтому совершенно не поняла смысла.
— Где уж ей!.. Такая глупенькая...
— Не глупенькая. Если бы дослушала разговор, наверняка поняла бы. А она усекла только одну фразу! К тому же Люська меня... не любит. Ну, в том смысле, что я ей чем-то неприятен...
— Ты с чего это взял? — тихо спросила Катя, и глаза ее беспокойно блеснули в сумраке.
— Знаю. Мне Колька говорил. Да я и сам чувствую... И это, конечно, тоже повлияло.
— Хорошо. Пусть так. Но почему ты ничего не сказал мне о своем разговоре с отцом, когда мы встретились на Саргинской дороге? Почему скрыл от меня, что отец против нашей дружбы?
— Я не скрыл. Просто мне казалось, что это незачем говорить. Против он или не против — какое это имеет значение?
— Для меня имеет. Если он не говорил про меня ничего плохого, почему против?
Герман бросил окурок под ноги, закурил новую сигарету.
— Хорошо. Я скажу. Я знаю, что тебе будет неприятно слышать все это, но раз ты просишь, я постараюсь объяснить... У отца есть своя теория — «лестница жизни». По его мнению, все люди располагаются в жизни по ступенькам. Самые влиятельные, с большим весом в обществе — «элита» — занимают верхнюю ступеньку, а самые простые, обыкновенные «работяги» — нижнюю. Остальные, в зависимости от должности, располагаются между нижней и верхней ступеньками, чем выше должность, тем выше ступенька. Так вот, отец считает, что он вместе с матерью — моей матерью — и я, как их сын, находимся на верхней ступеньке, а твой отец и мать и ты — где-то внизу...
— Хватит!.. — неожиданно резко сказала Катя, круто повернулась и быстро пошла к своему дому.
Герман ринулся за нею, схватил ее руку.
— Обожди! Только не уходи!.. Выслушай меня! Ведь это он так думает...
— Не надо, — она вырвала свою руку. — Больше я не хочу с тобой встречаться!