Кажется, сердце остановилось в груди.
— Катя!.. — выкрикнул он с отчаянием. — Я люблю тебя! Люблю, понимаешь?..
Дрогнули брови, с радостным изумлением распахнулись глаза — не глаза, душа распахнулась. Но слишком ранимым оказалось девичье сердце! Признание, о котором втайне мечтала Катя, обожгло лишь на мгновение.
— Уезжай!.. — дрожащим голосом сказала она. — Или... я уеду! — и побежала.
— Катя! Я останусь! Слышишь? Я не могу без тебя!..
...В сенях было темно. Катя задвинула засов, привалилась спиной к двери. Гулко стучало сердце, лицо горело.
— Вот и... все!.. — прошептала она и закрыла лицо руками.
...Лишь под утро Герман забылся тревожным неглубоким сном. Когда его разбудила Акулина, он сначала не мог понять, где находится, почему спит одетым, кто эта плачущая старуха и что ей нужно.
— Слышь-ко, Германушко!.. Я счас за водой ходила, дак Люську видела...
«Опять Люська?» — Герман бессмысленно смотрел на бабку.
— Какая Люська?
— Да маркеловская-то!.. Она сказала, что Катюшка-то ладит с батьком уехать. В Чудрино. А я думаю, ежели ты из-за ее остаться ладил, а Катюшки-то не будет, дак как?..
Герман мгновенно вскочил.
— Это точно? Она уедет?
— Люська говорит, уедет... Ты только батьке-то не сказывай, что я тебя упредила...
Василий Кирикович брякал в углу рукомойником. На печи хрипел больной старик. Возле кровати стояли два приготовленных чемодана. Герман сел на лавку, сказал:
— Я тоже поеду.
Отец не отозвался и не повернул головы. Лишь после того, как кончил умываться, не глядя бросил:
— Дело твое.
Больше они не разговаривали. Молча пили чай, молча укладывал Герман свой чемодан. Бабка потерянно сидела на лавке.
Василий Кирикович глянул в окно, увидел, что Маркелов запрягает, и подошел к печке.
— Отец, ты слышишь меня? — он тронул старика за плечо. — Мы уезжаем... Хотелось бы еще погостить, да что поделаешь?.. Денег я матери оставил, пока хватит. Потом еще пошлем.
— С богом... Прощай... — прохрипел Савельевич, не шевельнувшись.
— Расстраиваться не надо, все будет нормально. В общем, поправляйся! — он легонечко сжал пальцами сухое отцовское плечо и отошел.
Герман тоже постоял возле деда, но решительно не знал, как с ним попрощаться и что сказать. Ведь еще вчера он обещал остаться в Лахте, а теперь вдруг решил уехать и оттого чувствовал себя виноватым перед стариком.
— Дедушка, до свидания! — сказал он наконец. — Ты уж держись. Сегодня Марина приедет. Она, говорят, лечит!..
Савельич с трудом приподнял голову, глянул на внука тусклым слезящимся глазом, прошептал:
— Спасибо тебе, внучек!.. Спасибо... Не обессудь старика!.. — и заплакал...
По старому обычаю, соседи всей семьей вышли из дома. На пороге маркеловской избы сидел Митрий. Сквозь клубы махорочного дыма он равнодушно взирал на последние приготовления. Нюра стояла у крыльца, скрестив на груди руки, и ей, матери, больно было видеть горе Акулины, вцепившейся в рукав Василия Кириковича и не смеющей реветь в голос.
Катя и Петр прислонились спинами к изгороди и, опустив головы, смотрели в землю. Недоуменно таращили глаза на Василия Кириковича только Люська и Колька, которым еще не дано было глубоко понимать и чувствовать суть человеческих взаимоотношений. Но и им казалось, что этот толстый человек в шляпе в чем-то ведет себя не так. Оттого в их детских сердцах таились страх и боязливое любопытство.
В стороне от всех, под березой, стоял Герман. Он не решался взглянуть на Катю и смотрел, как Иван Маркелов увязывает на волокушах поклажу, но не видел ни Ивана, ни волокуш, ни лошади. Все было, как в тумане, как в тягостном бессмысленном сне.
— Ну что, поехали? — это сказал Иван.
Акулина заголосила.
— Да успокойся ты, в самом деле! Ведь неудобно, — сказал Василий Кирикович.
Акулина зажала руками рот и замычала, закатив глаза.
Нужно было подойти к Митрию Маркелову, потом к Нюре и так, по старшинству, вплоть до белоголового Кольки, со всеми проститься за руку. Но Василий Кирикович, видно, забыл этот обычай или не счел нужным следовать ему. Он чуть приподнял шляпу и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Всего доброго!..
Только Нюра кивнула ему, но Василий Кирикович и этого не заметил. Освободившись от матери, он быстро пошел за лошадью.
Акулина бросилась было за сыном и внуком, но подкосились ноги, она упала на колени, и из ее груди вырвался такой тоскливый стон, что содрогнулась оцепеневшая душа Германа. Он оглянулся и увидел, как следом ползет на коленях одинокая седая старуха, увидел ее тощие руки, выброшенные перед собой и к небу, точно крылья без перьев, — и у него померкло в глазах.