Герман молчал.
Дверь бригадирова дома была заперта изнутри. Василий Кирикович требовательно постучал в нее кулаком. Через минуту в сенях зашаркало, щелкнул отодвинутый засов, дверь отворилась, и в проеме появилась высокая слепая старуха.
— Пошто этак стукотишь-то? Я только парня уклала, а ты стукотишь.
— Нам бригадира.
— Нету его. Сегодня жать начали, дак он поздно придет. Теперь ему и спать недосуг будет‚— и старуха скрылась.
— Можно подумать, что все они тут — герои труда! — ворчал Василий Кирикович.
В молчании, будто чужие, отец и сын больше часа сидели на чемоданах возле крыльца, пока из-за угла дома неожиданно не вывернулся Ваня, этакий мужичок с ноготок. Он был в сапогах, но без рубахи; из-под опушки штанов и из-за голенищ торчали соломины, видно, парнишка работал на копнителе или скирдовал солому. Он сразу узнал Василия Кириковича и Германа, отрывисто поздоровался.
— Вы чего, папку ждете?
— Ждем. Куда ж нам деваться? — буркнул Василий Кирикович.
— Дак в избу-то шли бы! Баушка дома, а папка еще не скоро!.. И мамка на ферме. А я поужинать прибежал. Пошли, дак и самовар счас поставлю.
Изба бригадира была разделена на две половины заборкой. В правой, куда Ваня завел Тимошкиных, было чисто и уютно. На полу ковровые дорожки, на окнах тюлевые занавески. Розовые обои, светлая, фабричной работы мебель и желтая с кистями скатерть на круглом столе как бы растворяли вечерние сумерки и делали избу просторной и светлой.
Из второй половины, куда вела крашенная голубой эмалью створчатая дверь, вышла слепая старуха и, обратив морщинистое лицо в пространство, спросила:
— Кого же, Ванько, привел?
— Тимошкиных, обратно едут, — и мальчик побежал в кухню ставить самовар.
Лицо старухи просияло улыбкой.
— Дак это ты и был, Василь? Чего же не сказался-то? — и она потянула через комнату руку.
— Я... — Василий Кирикович отвернулся к окну. — Вот надо срочно ехать, а машины нет.
Старуха еще некоторое время подержала руку протянутой, потом медленно опустила; улыбка сошла с ее лица.
— Поди, не признал меня? Забыл? — печально сказала она. — А тетку-то Марфу, у которой ночевывал, когда в Чудрине учился, не помнишь? Ведь это я и есть!
Василий Кирикович мельком глянул на старуху.
— Не помню.
— Где же помнить? — вздохнула Марфа. — То еще до войны было. Тогда я бойко бегала! А теперь старая да темная... Кирик-то Савельевич да Акулинушка-то каково живут? Тоже старые...
— Ничего. Живут.
— Утрось раненько Маринушка прибегала — лошадь просила. Сказывала, будто Кирик-то заболел... Дак чего с им?
— Немножко нездоровится. Бывает же!..
Герман сверкнул глазами на отца, но промолчал.
— Немножко, дак ничего. Маринушка вылечит. Матку-то твою она ведь в прошлом годе подняла. Считай, с того света вернула. В самую распутицу ездила. Ручьевины-то по ледяной воде на лошади переплывала да и сама застудилась, а Акулинушку вызволила... Да что я тебе говорю, сам знаешь!..
Но Василий Кирикович ничего не знал о болезни матери и удивился, что она не сказала ему об этом.
— Савельевич-то еще видит сколько? Ведь один-то глаз у него тоже темный.
— Видит.
— А ты сам-то где живешь? Раньше, сказывали, в Сибири жил...
— Там и живу.
— Не ладишь, батьку-то с маткой к себе взять? Ведь худо им жить-то!..
Василий Кирикович в раздражении посмотрел на старуху.
— Взял бы, да чего они там будут делать? Они в деревне привыкли.
— Теперь с их дело чего спрашивать? Умом-то думаю, вместях ведь складнее жить, спокойнее... Ребенков-то много ли у тебя?
— Нам бы отдохнуть надо с дороги, — сказал Василий Кирикович. — Устали мы.
— Дак отдыхайте, отдыхайте! Вон уж и самовар шумит. Чаю попьете да и ложитесь. Хочете — в спальню идите, а нет — Ванько вам тут в этой избе постелет... Отдыхайте, с богом! — и старуха скрылась за дверью.
В полночь кто-то тихо постучал в окно. Герман слышал, как с протяжным вздохом поднялась хозяйка и осторожно прошла в сени. Скрипнула дверь, приглушенно зазвучал мужской, показалось, очень знакомый голос. Герман приподнял голову и вздрогнул: вслед за хозяйкой в избу вошел Петр Маркелов. По его красному лицу струился пот. Футболка в темных расплывчатых пятнах, видно, тоже от пота, а спортивные брюки до самого пояса заляпаны грязью.
Герман вскочил. Он понял: в Лахте что-то случилось.
Хозяйка, простоволосая и босая, в запахнутом цветастом халате, негромко сказала ему:
— Буди отца. Я счас Мишу подниму.
— А что такое? — Герман испуганно смотрел на ее встревоженное усталое лицо.