Контора
Он называл это конторой, но вообще это была просто беседка в парке.
В школе он практически не учился. Одевался в старую школьную форму. Не обычную, которая черная, а такую — лилово-коричневую, как фасолевая пастила. Проходя рядом с ним, можно было уловить запах нафталина.
Братец, как мы его звали, был не особо разговорчивым. «Поставить штампик?», «Рассчитайтесь, пожалуйста», «Ну и льет же сегодня» — пожалуй, только эти три фразы он и произносил. Даже в самую солнечную погоду следовало неизменное «ну и льет же сегодня».
В контору братец всегда приносил подушку дзабутон для сидения и тетрадь. Огрызком карандаша он выводил в тетради свои рисунки.
Братец не использовал подушку, а садился в позу сэйдза прямо на голую скамейку. Но если кто-то заходил в беседку, братец предлагал ему присесть на дзабутон — переворачивал подушку и подталкивал ее в сторону вошедшего. Я боялась разговаривать с братцем один на один, поэтому всегда ходила в беседку с Канаэ-тян.
Канаэ-тян была немного злюкой.
— А ну, скажи таблицу умножения на два! — например, командовала она братцу.
— Поставить штампик? — тихонько отвечал братец и умолкал.
Я ходила к братцу одна всего два раза. Первый раз был в тот день, когда по прогнозу обещали ужасный тайфун. Я очень беспокоилась за него и заглянула в беседку. Братца там не было. Второй раз был почти сразу после этого — я принесла братцу остатки школьного обеда. Положила ему на колени жареную булочку с сахаром, но он не стал ее брать, просто стряхнул. «Рассчитайтесь, пожалуйста», — сказал он. Я так расстроилась, что даже затопала на него ногами, мол, как же так, ведь я же специально не ела булочку, чтобы тебе ее принести… Братец здорово испугался, изо всех сил зажмурился и закрыл ладонями уши.
То, что он старше всего на четыре года, я узнала, только когда окончила начальную школу и пошла в седьмой класс. В то время братец уже перестал приходить в свою контору. Время от времени я сталкивалась с ним на улице. В ответ на мое «Добрый день» он спрашивал: «Поставить штампик?» Когда я говорила: «Не надо», он отвечал: «Что ж, рассчитайтесь, пожалуйста». И всегда после этого — независимо от того, кивала ли я, соглашаясь на его просьбу, или отрицательно качала головой, — уходил, заметно ускоряя шаг.
В Доме детского досуга проходила выставка рисунков братца, и мы с Канаэ-тян решили пойти. Всю поверхность альбомных листов заполняли нарисованные восковыми мелками животные, корабли в море, разные цветы. Я не могла оценить качество и не поняла, хорошие это рисунки или нет, но подумала, что они очень крутые.
Братца в итоге показали по телику, и он стал немножко знаменитым. Школьная форма осталась в прошлом — теперь он носил джинсовые комбинезоны и полосатые рубашки. Когда я встречала его на улице, он все так же спрашивал меня: «Поставить штампик?» В одну из таких встреч я не стала ему отвечать, а просто молча уставилась на него и смотрела не отрываясь, пока он не сказал: «Жареные булочки с сахаром очень вкусные». Этих слов я раньше никогда от братца не слышала. Не дожидаясь моего ответа, он поспешно ушел.
Братец умер в тридцать три года. После его смерти был опубликован альбом его работ, тираж которого, по слухам, распродался на ура. Я даже полистала альбом в книжном, но напечатанные в нем репродукции были неприятно плоскими по сравнению с оригиналами, которые я когда-то давно видела в Доме детского досуга.
Мозги
У Канаэ-тян была старшая сестра. Длинноволосая синеглазая старшая сестра. Хотя цвет глаз у нее был как у иностранки, плоское лицо имело совершенно японские черты.
— Она мне не сестра, просто чужой человек, — говорила Канаэ-тян иногда про свою старшую сестру. Канаэ-тян всегда была злюкой. Хотя разница между ними была два года, старшая сестра побаивалась младшей.
Их семья жила в двухэтажном доме. На первом этаже — гостиная и кухня, на втором — спальня родителей и детская комната. В родительской спальне стояла двуспальная кровать, по тем временам довольно большая редкость. Мы с Канаэ-тян любили пробираться туда украдкой и прыгать вдвоем как сумасшедшие на этой кровати.
В один из дней, энергично прыгая, мы вдруг заметили, что в дверях стоит старшая сестра Канаэ-тян. Она молча смотрела на нас.
— Только попробуй рассказать маме, сразу получишь! — угрожающе сказала Канаэ-тян сестре.
Та развернулась и быстро сбежала вниз. Через очень непродолжительное время на лестнице послышались шаги — это поднималась мама Канаэ-тян. Дверь распахнулась, но мы-то с Канаэ-тян, конечно, уже не прыгали на кровати, а с невинным видом сидели на полу, изображая, что играем в куклы. Мы успели заскочить в детскую и взять их, едва заслышали шаги.