– О, ты уже встал, – услышал я мягкий сильный голос. Я открыл глаза, передо мной, сияя улыбкой, стоял тот самый мужчина, который кормил кур. – Тебе нужно поесть, пойдем, – он кивнул в сторону соседнего небольшого домика – и мы пошли. Он легко и энергично, я – чуть волоча свое тело.
Мы зашли в светлый, вкусно пахнущий древесиной, дом.
– Здесь я живу, – пояснил он, – извини, не представился, – сказал он, выставляя на стол миски с овощным супом и простыми ржаными лепешками. – Я настоятель храма, который ты видел, священник Константин. Для тебя можно просто Константин. Без формальностей. А тебя как звать?
Я поднял на него глаза, покачал головой. Ну не мог я заговорить с этим человеком, не мог я доставить ему горе.
– Немой?
Я снова отрицательно покачал головой. Мы сели за стол. Я дрожащей рукой взял ложку и стал есть. Суп не лез в горло. Он был невероятно вкусный после протухших объедок, но, видимо, за бесчисленные дни голоданий мой организм отвык принимать пищу.
– Не спеши. Тебе нужно есть по чуть-чуть. Думаю, для первого раза тебе хватит и нескольких ложек. Через пару часов мы можем повторить.
Этот мужчина был так добр ко мне и так нежен был его голос, что на мои глаза навернулись слезы. Несколько из них скатилось по щекам и носу, и упали прямо в суп. Он не утешал меня и не останавливал. Я съел еще одну ложку и почувствовал, что больше не могу. Поднял на него глаза, он все понял, убрал миски со стола, предложил выйти на улицу. Сам он тоже не доел.
– Давай пройдемся к церкви, покажу как у нас там. Ты был когда-нибудь в церквях?
Я покачал головой. Мы приблизились к простому деревянному строению, оно совершенно не было похоже на те огромные, богатые и сверкающие золотом храмы, что часто встречались в городе.
– Скромно, – будто прочитав мои мысли, сказал отец Константин, – но роскошь не признак присутствия бога.
Мы вошли внутрь, он перекрестился трижды, деревянный пол чуть поскрипывал. Пахло ладаном и воском, через окна пробивался яркий солнечный свет и полосами ложился на пол. Это было маленькое продолговатое помещение с небольшим алтарем и парой-тройкой икон.
– Иконы принесли жители соседних деревень – отдали свои, когда церковь только построили. Потому их так мало.
Но, несмотря на скромность внутреннего интерьера, я что-то почувствовал здесь. И это было нечто такое, что вряд ли бы я почувствовал среди многочисленных прихожан, среди ликов, смотрящих с икон, золота, камня, света; это что-то, что я никогда не чувствовал ни в одиночестве, ни с друзьями, ни на природе, ни в городе. Я почувствовал, как церковь молчала вместе со мной. И мы словно слились в этом молчании. И молчание одновременно и звенело какими-то неуловимо высокими нотами, и обволакивало густотой. Это молчание что-то говорило, но я не мог расслышать что.
В глубокой задумчивости я вышел из церкви во двор. Константин что-то усердно вскапывал на небольшом участке. Но он казался мне призраком, не касающимся моей жизни, я всецело был поглощен собой, своими чувствами, я плавал в своих мыслях и тщетно пытался разобраться в том, что на миг мне почудилось. Я не заметил, как он разогнулся, отер пот со лба и пристально смотрел на меня, пока я делал неуверенные шаги по двору. Он оставил свое дело и подошел ко мне.
– Вижу, не по своей воле ты молчишь.
Я поднял на него глаза и, встретив его светлый взгляд, пожал плечами.
– Мне ты можешь сказать. Со мной ты можешь говорить.
Я покачал головой, собираясь уйти, но он придержал меня за руку. Я вздрогнул – давно человек не касался меня. И его прикосновение показалось мне очень сильным, быть может, оттого, что я сам был слаб. Быть может, он просто и есть сильный человек.
– Я видел и не таких как ты, и горе у них было большее, и проклинали они себя больше, и несли большую ношу. От самопроклятий нет добра и нет смысла, и нет пользы ни себе, ни миру. Почему ты гонишь себя?
Я молчал, глядя ему в лицо. Оно было мягким и добрым, но голос, лившийся откуда-то из недр, звучал властно и сильно, будто не было сомнений в этом человеке, спасшем меня.
– Если ты боишься сделать мне дурно, не бойся. Я постараюсь справиться с этим с божьей помощью. Плохое липнет к тем, кто сам в себе носит плохое. Позволь нам помочь тебе.