Мы возвращались, шли как-то быстрее. У меня будто прибавилось сил – помогли бабушке, сделали доброе дело, как-то приятнее на душе стало. К тому же появилась надежда избавиться от терзающего меня проклятья. Метод мне казался сомнительным, но выбирать не приходилось. Да и не так уж я и удивился после всех моих испытаний. Я будто разучился удивляться.
– Почему же при тебе, Константин, не происходит ничего плохого, но происходит, если рядом посторонний, обычный, человек?
– Все сложнее, чем я думал, – он почесал черную бороду. – Я внутренне молюсь каждую секунду, даже когда разговариваю с тобой. Это не молитва словами – это внутреннее состояние. Возможно, такое мое состояние как-то воздействует на твое внутреннее состояние. Расхлябанное, суетливое, болтливое, безостановочно горюющее, жалеющее себя. Тебе придется много поразмышлять над своей прошлой жизнью и найти то, что могло привести тебя сюда. А главное – понять для чего. И исполнить это.
– Вот ты сильный человек и мог бы изменить мир к лучшему. Так почему ты сидишь в этой деревне? Почему говоришь только со мной и с десятком прихожан?
Константин задумался, посуровел, но голос его остался таким же спокойным и мягким, как и был.
– А вот представь, если меня здесь не было бы, то и умер бы ты от голода, так и не поняв, для чего тебе такое суровое испытание, – он улыбнулся.
– Я тебе благодарен за это. Но все же? – не унимался я.
– Нет мне пути в большой мир. Я такой же беглец, как и ты, разве что нашедший свое место здесь, рядом с людьми, которым могу хоть как-то быть полезен. Там, в далекой жизни, я слишком много делал плохого и неправильного, слишком много нажил себе врагов, долгов, нет мне пути туда. За такое нет прощения. Совершенно никто меня не примет, но здесь я готов принять всех.
– Неужели ты совсем никому там не нужен?
Константин чуть заметно кивнул.
– А как же церковь?
Он промолчал, выразительно посмотрев мне в глаза. И от этого в голову закралась пугающая мысль: а действительно ли он священник? Но я оставил этот вопрос при себе. Насколько важно это было в сложившихся обстоятельствах? Ведь и так было точно ясно, что какое-то отношение к церкви он все же имел.
И с того времени я каждый день стал бывать в деревянном, простом снаружи, но не простом внутри, храме. Я напитывался энергией, я сливался с ней, пытался понять, что это за энергия и откуда она берется. Я снова подолгу молчал, но молчал не только телом. Молчали и мои мысли, и мои чувства, и все мои желания. Это были самые лучшие моменты в моей жизни, моменты абсолютного и истинного существования. Я ощущал, как приятно делается моему нутру – это был Храм моей Души. Каждый день я словно рождался заново, напитывался живительной влагой, возрастал, снова учился мыслить, чувствовать, желать. Но не просто, но в соответствии с той энергией, что нисходила на меня из-под купола.
Я был на всех службах. Три года жизни с отцом Константином изменили мою жизнь. Не то, чтобы я был полным негодяем или отвязным преступником, но был я среднестатистическим серым человеком, не прислушивающимся к своему внутреннему голосу, забывшим, а то вовсе и не знавшим, о путеводной звезде своего сердца. Серость моя была от незнания, сердечной черствости, глухоты к своим настоящим желаниям и желаниям окружающих. Я упорно пытался запихнуть себя в то окружение, в ту работу, в те рамки социальной жизни, которая считается нормой. Но дух мой противился, я сам внутренне, втайне от своего бодрствующего тела, противился выбранной жизни. И столько было знаков, и столько было распутий, на которых я выбирал не тот путь… И сколько встреч, сколько знакомств, сколько сущностных событий я упустил за то время, что был погружен выстраиванием «правильной» жизни!
Теперь я помогал местным, проводил много времени с Алевтиной. Бродил по лесу, собирал грибы, ягоды, помогал по хозяйству Константину, следовал за ним во всем, также расчищал снег, косил траву, даже помогал строить дом, но никогда не ходил в дальние деревни и не виделся с посторонними.
В один из осенних дней я проснулся с какой-то необычайной легкостью. Я точно знал, что мне нужно делать. Встал. Тело было легким, от немощности, с которой я здесь оказался, не осталось и следа. За три года произошло настоящее чудесное преображение. Я отправился к Алевтине, и совершенно не удивился, когда увидел, что она ждет меня возле калитки. Ее тело казалось дряхлым, но за его края изливалась жизненная сила, бабушка словно светилась. Ко мне подбежала Мурка и стала тереться о ногу, я подхватил ее на руки и погладил.
– Ты как раз вовремя, сыночек, – радостно проворковала Алевтина, шепелявя.