По лицу доктора, вежливого худощавого мужчины лет сорока, уже начинавшего лысеть, было трудно сказать, вызвано ли его беспокойство состоянием здоровья Пэми, или оно заложено в его натуре. Да оно и неудивительно, если учесть его специальность - СПИД.
- У меня создалось впечатление, что эта девушка - незаконный иммигрант, - сказал он.
Фрэнк бросил на доктора настороженный взгляд.
- Ваш сотрудник...
- Мерфи. Тот, что принял вас.
- Да. Он сказал, что вас интересует только медицинская сторона дела. Мы ведь не хотим, чтобы девушка разносила заразу?
Врач тонко улыбнулся, но его лицо по-прежнему выражало тревогу.
- Не волнуйтесь, мистер Смит, - заверил он Фрэнка. - Я не собираюсь звонить в иммиграционную службу. Дело в том, что Пэми очень скоро потребуется госпитализация, и я боюсь, что ее присутствие здесь пойдет вразрез с планами нашей клиники.
- Так что же, ее вышвырнут на улицу?
Доктор неловко пожал плечами.
- Может быть.
- Какое милосердие, - сказал Фрэнк. - Сколько она протянет?
- Через месяц-другой ее надо будет госпитализировать. А потом... не больше года. А может быть, меньше недели.
- Нельзя ли помочь ей хотя бы на это время?
- Я дам рецепты, - ответил врач. - Мазь снимет зуд от язв, прочие препараты облегчат симптомы и на некоторое время сделают жизнь Пэми относительно сносной. А потом останется только госпитализация.
В кабинете появилась Пэми, облаченная в одежду, купленную для нее Фрэнком. Она не знала толком, как все это надевать, и платье висело на ней, словно тряпка, хотя и было подобрано точно по размеру. Она улыбнулась доктору своей уродливой улыбкой и сказала:
- Спасибо.
- Не за что, - ответил врач, улыбаясь в ответ.
"Девчонка явно понравилась доктору", - подумал Фрэнк. В хорошем настроении Пэми выглядела славной молоденькой девушкой. Ласковой говорящей зверюшкой. Фрэнк держал ее при себе, потому что ему казалось, будто Пэми возрождает в нем вкус к жизни, особенно теперь, когда он забросил дела и существовал на деньги, добытые в Восточном Сент-Луисе. В конце концов это так приятно - заботиться о человеке, которому еще хуже, чем тебе.
Врач махнул рукой в сторону приемной и сказал:
- Расплатитесь с миссис Рубинштейн.
- Хорошо.
- Как вы намерены расплачиваться сегодня, мистер Смит? - спросила миссис Рубинштейн.
- Наличными, - ответил Фрэнк, доставая из кармана брюк пачку купюр.
Врач, который уже собирался уходить, обернулся и одарил Фрэнка кривой ухмылкой, напоминавшей улыбку Пэми.
- Вы одна из тех загадок, что не дают мне уснуть по ночам, мистер Смит, - сказал он. - Не согласитесь ли вы хотя бы частично удовлетворить мое любопытство?
- Нет, - ответил Фрэнк.
Они пешком отправились к стоянке на задах медицинского центра Нью-Йоркского университета, где Фрэнк оставил свою последнюю машину, голубую "тойоту", которую он угнал в Нью-Джерси и снабдил нью-йоркскими номерами. У заднего колеса машины, стоявшего рядом с бордюром, валялся какой-то оборванец. Спереди "тойоту" поджал другой автомобиль, и Фрэнк не смог бы выехать, не сдав назад, но для этого пришлось бы переехать оборванца задним колесом.
- Вставай, приятель, - сказал Фрэнк, ткнув носком башмака лежавшего на асфальте человека. - Поцелуйся с какой-нибудь другой шиной, а?
Оборванец шевельнулся, но по-прежнему загораживал проезд. "Нажрался дешевого портвейна", - подумал Фрэнк и, наклонившись, взял пьяницу за рукав поношенного халата. Потянул, и оборванец перекатился на бок. Полы халата распахнулись, являя взору Фрэнка полосатую пижаму.
- Тьфу ты, - в сердцах произнес Фрэнк. - На этом индюке даже одежды нет.
- Ты только посмотри на его шею, - сказала Пэми.
На шее оборванца зияла рана, покрытая запекшейся кровью. Вокруг его носа тоже растекалась кровь. Он смахивал на азиата, не то японца, не то китайца, и был в полубессознательном состоянии.
- Кусок дерьма, - проворчал Фрэнк. - Мне противно даже прикасаться к нему.
"И к нему тоже", - подумал он.
Пэми склонилась над раненым пьяным японцем, посмотрела ему в глаза и сказала:
- Он убежал из клиники.
- Ты так думаешь? Ну что ж, давай вызовем санитаров. Пусть тащат его назад.
Казалось, эти слова вернули японца к жизни. Он приподнял голову, ошалело мотая ею из стороны в сторону, словно к его носу прицепился здоровенный омар.
Фрэнк бросил на него хмурый взгляд.
- Вы лежали в больнице? Почему не хотите возвращаться обратно?
Теперь японец лежал на спине. Он вытянул вперед руки и в отчаянии соединил запястья, умоляюще глядя поверх них на Фрэнка.
- Наручники, - сообразил Фрэнк. - Вас что, собираются арестовать?
Японец закивал, так же отчаянно и неистово.
Фрэнк посмотрел на него с неприязнью.
- Заразный небось?
Японец покачал головой.
На лице Фрэнка появилась кислая ухмылка.
- Это меняет дело. Давай положим его на заднее сиденье и смотаемся отсюда, - сказал он, обращаясь к Пэми.
Укладывая вещи, Фрэнк не переставал брюзжать.
- На кой хрен мы его подобрали, - ворчал он, упаковывая новые рубашки из чистого хлопка в сумку из натуральной кожи. - На кой черт нам тупой япошка, который даже не может говорить? А если он псих?
Пэми не обращала на Фрэнка внимания. У нее было совсем немного одежды, но она потратила целую прорву времени, укладывая, перекладывая, разглаживая и рассматривая каждую тряпку.
- Теперь придется съехать, и все из-за него, - пробурчал Фрэнк.
Дело в том, что в Нью-Йорке не сыскать гостиничного номера, в который можно было бы попасть, не пройдя мимо портье, и Фрэнк никак не мог протащить с собой еле живого японца, набравшего в рот воды. Пришлось отправиться на поиски мотеля, где Фрэнк мог бы зайти к управляющему, расплатиться авансом и подъехать вплотную к дверям комнаты, чтобы никто не увидел японца.
- Я не уверен, что мы сможем долго таскать его с собой, - сказал Фрэнк.
- Может, ему станет лучше, - предположила Пэми и пожала плечами. На ее лице появилось такое грустное выражение, какого не было уже много дней. Может, хотя бы он поправится, - добавила она.
Японца уложили на заднее сиденье, словно сумку с бельем, которую везут в прачечную, и, когда Фрэнк и Пэми вышли из-за угла мотеля на Десятой авеню и вернулись к машине, он все еще лежал в прежней позе, то ли живой, то ли мертвый. Когда они влезали в салон, японец очнулся и слабо пошевелился. Значит, еще жив.