– А третьего что, пожалела?
– Великодушием возлюбленная моя не страдает. В избе вещи многие сломаны, свалены, перевернуты. Сопротивлялся, значит. А на сырой, болотистой почве повсюду следы ног и копыт. Сбежал, думаю, младший, а Милава за ним.
– И чего сам по горячим следам не пошел? – искренне изумился волк. С виду – здоровый лоб, жену сильно любит.
– Я и пошел, – болотник стыдливо отвел глаза к камину. – Вышел в итоге к деревне, откуда братья родом были. Увидел, как мою супружницу люди схватили и куда-то в подвалы уволокли. Я испугался и убег. Сразу в Город Сорняков отправился, тебя искать. Слава-то о справедливом людьмаке и по нашим болотам ходит.
– Трус, ты Богучар. Любимую женщину защитить не смог. От меня теперь чего хочешь? Чтобы я ее у целой деревни отбил? Я не всемогущ.
– Помоги, людьмак, – захныкал здоровяк. – Ты же хитрый, выкрасть Милаву сможешь. А иначе люди ее на костре спалят с первыми петухами. Любую цену заплачу.
– Любую говоришь? Посмотрим…
***
Яр боялся, что может опоздать, но, когда вышел к деревне, не обнаружил ни пылающего кострища, ни головешек и дыма, говоривших о том, что казнь закончена. Значит, самодиву все еще держали в одном из подвалов.
Волколак втянул носом воздух, подключил звериный слух и прислушался к ощущениям – истерзанной плотью нечисти или кровью не пахло, никто не плакал и не причитал. Разве что пару мальцов в соплях и слезах клянчили у старших то ли куклу-стригушку[12], то ли глиняного соловья[13], – сами не определились. Получается, девицу не пытали. Любопытно. Обычно люди любят поизмываться над пойманными существами прежде, чем прикончить их на площади перед улюлюкающей толпой.
Ничего не оставалось, как прибегнуть к последнему, самому ненавистному методу – взять след. Одно дело, если ты вынужден принять облик волка – это часть охоты, обострены все чувства, и разум животного не думает ни о чем кроме утоления голода. Другое, – когда на двух ногах. Мозг переваривает полученную информацию, и запахи порой становятся настоящим испытанием. Особенно если кто-то давно не менял портки или весело гужбанил накануне. К счастью, платок Милавы, любезно предоставленный болотником, пах настолько приятно: луговыми цветами, утренней росой и немного еловыми шишками, – что людьмаку не хотелось отрываться.
Кхр-р! За спиной волколака треснула ветка. Редко кому удавалось подобраться к нему незамеченным, так что от неожиданности Яр вздрогнул, выронил платок, и, вцепившись в секиру, инстинктивно оглянулся. Никого. Даже ближайшие птицы и мелкие грызуны находились не ближе пятидесяти метров от кустов, где он прятался.
Интуиция подсказывала, что дело нечистое, а только ей людьмак и доверял. Он сделал вид, что уходит, и якобы случайно забывает платок. Лишь благодаря волчьему зрению, краем глаза волколак разглядел еще более черную тень, чем сама ночь, что стояла на дворе. Наживка исчезла, но, судя по дистанции, которую преследователь соблюдал, нападать он не собирался, просто наблюдал. По крайне мере пока.
– Что ж, позволим незнакомой сущности и дальше думать, что она контролирует ситуацию, – усмехнулся про себя Яр, хоть было вовсе не до смеха. Никогда прежде он не чуял столь отвратительную вонь – смесь разлагающейся плоти, кладбищенской земли и гнилых корней.
Волк временно потерял интерес к преследователю. Надвинув шляпу на брови, он выбрался из засады и уверенным шагом поспешил по улицам деревни, ведомый запахами, исходящими из домов. Еще одна странность. Нюх привел его не к узилищу[14], а к совершенно обычной избе в самом центре поселения. Что ж, сегодня удача прошла мимо: пусть на дворе и господствовала ночь, стоит ему поднять шум – сбегутся все соседи.
Людьмак прислушался, оценивая обстановку. Внутри перешептывались два голоса: женский и мужской, – но так тихо, что даже он не смог разобрать, о чем они. Яр промедлил пять минут, и все же решился:
– Плевать. Сделаю все оперативно. Если повезет, убежим с Милавой до того, как народ в Кочетках опомнится.